136 фраз Аля Квотион: красивые цитаты, которые запоминаются

Ниже 136 цитат Аля Квотион: красивые цитаты — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Я нестерпимо, до ожогов души — живу. И вижу высшее проявление бытия в великом контрасте. В единении уродства и красоты, любви и боли, зла и добра, жизни и смерти, рождения и энтропии, тьмы и света, экстаза и агонии. В их слипшемся единстве, в их отчаянном соитии до исступления, до самоотдачи, до самозабвения. Каждую секунду я чувствую беспредельную боль и безграничное счастье. Пик бездны. А человек... Я хочу, чтобы он видел то, что вижу я. Я хочу, чтобы он чувствовал мои злые дары. Я хочу, чтобы все было — здесь и сейчас. Я хочу, вожделею, алчу, жаждую. Это, черт побери, просто сексуально. Ты видел, как бесконечно прекрасно, невыносимо жадно смерть целует жизнь? Как тесно обвивают зачатки распада любое созидание? И здесь твоя гениальность становится моим безумием. Но так и должно быть, отец, по образу и подобию. Так и должно быть.

   Я нестерпимо, до ожогов души — живу. И вижу высшее проявление бытия в великом контрасте. В единении уродства и красоты, любви и боли, зла и добра, жизни и смерти, рождения и энтропии, тьмы и света, экстаза и агонии. В их слипшемся единстве, в их отчаянном соитии до исступления, до самоотдачи, до самозабвения. Каждую секунду я чувствую беспредельную боль и безграничное счастье. Пик бездны. А человек... Я хочу, чтобы он видел то, что вижу я. Я хочу, чтобы он чувствовал мои злые дары. Я хочу, чтобы все было — здесь и сейчас. Я хочу, вожделею, алчу, жаждую. Это, черт побери, просто сексуально. Ты видел, как бесконечно прекрасно, невыносимо жадно смерть целует жизнь? Как тесно обвивают зачатки распада любое созидание? И здесь твоя гениальность становится моим безумием. Но так и должно быть, отец, по образу и подобию. Так и должно быть.

   — Аль Квотион · книга
2. «

   Ты женщине клялся, что будешь с ней рядом, потом превращал ее в слово, в синоним забытой на столике яркой помады.

   Ты женщине клялся, что будешь с ней рядом, потом превращал ее в слово, в синоним забытой на столике яркой помады.

   — Аль Квотион · книга
3. «

   Осенью я, девочка, старше становлюсь, Разбираю пальцами заспанность ветвей, Цепким сердцем слушаю дождевую грусть. Осенью я, девочка, чувствую острей. Ветер глажу ласково — подставляет бок И летит над крышами пением цевниц. Осенью я верую в то, что рядом Бог. Осенью размешан я с перелетом птиц. Кажется, мгновение — и исчезнет все, Отцветет, отмается, вылетит из уст, Разольется ливнями, потеряет ось. Осенью я, девочка, тихим становлюсь.

   Осенью я, девочка, старше становлюсь, Разбираю пальцами заспанность ветвей, Цепким сердцем слушаю дождевую грусть. Осенью я, девочка, чувствую острей. Ветер глажу ласково — подставляет бок И летит над крышами пением цевниц. Осенью я верую в то, что рядом Бог. Осенью размешан я с перелетом птиц. Кажется, мгновение — и исчезнет все, Отцветет, отмается, вылетит из уст, Разольется ливнями, потеряет ось. Осенью я, девочка, тихим становлюсь.

   — Аль Квотион · книга
4. «

   Не птицы одиноки в небе, а небо одиноко в птицах.

   Не птицы одиноки в небе, а небо одиноко в птицах.

   — Аль Квотион · книга
5. «

   Распростёртые вверх этажи В недоступно беззвучное небо, Как стремленье бескрылой души, В это небо глядящейся слепо.

   Распростёртые вверх этажи В недоступно беззвучное небо, Как стремленье бескрылой души, В это небо глядящейся слепо.

   — Аль Квотион
6. «

   Теплая рука матери на щеке становится для меня доказательством того, что Бога нет. Потому что эта рука, вместе с ее щедрой лаской, со взрослой шершавостью, с запахом мыла и кожи, принадлежит только мне. Чувствовать ее могу я один, и ни один творец, даже самый гениальный, не смог бы придумать ее такой, какой я знаю эту руку сейчас. Есть то, что нельзя замыслить, невозможно предугадать, можно только прожить.

   Теплая рука матери на щеке становится для меня доказательством того, что Бога нет. Потому что эта рука, вместе с ее щедрой лаской, со взрослой шершавостью, с запахом мыла и кожи, принадлежит только мне. Чувствовать ее могу я один, и ни один творец, даже самый гениальный, не смог бы придумать ее такой, какой я знаю эту руку сейчас. Есть то, что нельзя замыслить, невозможно предугадать, можно только прожить.

   — Аль Квотион · книга
7. «

   Встречай меня, девочка. Вот я, живой, невредимый, спешу на твой свет и все небо струится за мной.

   Встречай меня, девочка. Вот я, живой, невредимый, спешу на твой свет и все небо струится за мной.

   — Аль Квотион · книга
8. «

   Ты знаешь, почему люблю я город? На фоне камня мы — лишь краткий миг.

   Ты знаешь, почему люблю я город? На фоне камня мы — лишь краткий миг.

   — Аль Квотион · книга
9. «

   Разнылось небо под запястьями, тоскует, хочет быть с тобой, но зрелость ждет и кормит баснями — постой, вы встретитесь. Постой...

   Разнылось небо под запястьями, тоскует, хочет быть с тобой, но зрелость ждет и кормит баснями — постой, вы встретитесь. Постой...

   — Аль Квотион · книга
10. «

    Это осень в душе, это смех с послевкусием вишни, это желтые листья стихов на губах скрипачей.

    Это осень в душе, это смех с послевкусием вишни, это желтые листья стихов на губах скрипачей.

    — Аль Квотион · книга
11. «

    Только равнодушие может стать тем единственным укором, под молчание которого душа покидает сцену, бросая слабые крылья на тёплый деревянный настил, ещё мгновение назад принадлежавший ей.

    Только равнодушие может стать тем единственным укором, под молчание которого душа покидает сцену, бросая слабые крылья на тёплый деревянный настил, ещё мгновение назад принадлежавший ей.

    — Аль Квотион · книга
12. «

    Тот, кого ты любишь, это ночь. Это темнота, сводящая тебя к осознанию звука, вкуса, касания. Это тугая повязка на глазах, заставляющая узнавать мир снова, наощупь, слышать в невероятной тишине дрожание ресниц, различать нюансы дыхания и снова сходить с ума от горячего шепота на обнаженной коже...

    Тот, кого ты любишь, это ночь. Это темнота, сводящая тебя к осознанию звука, вкуса, касания. Это тугая повязка на глазах, заставляющая узнавать мир снова, наощупь, слышать в невероятной тишине дрожание ресниц, различать нюансы дыхания и снова сходить с ума от горячего шепота на обнаженной коже...

    — Аль Квотион · книга
13. «

    А чем жить с душой? Какими сказками, иллюзиями накормить её, чтобы она не выла на этой пронзительной ноте, глядя, как уезжает последний поезд? Какие песни ей петь, какие стихи читать, чтобы согласилась она на сытый корм и тёплый кров и не искала жадно несуществующего неба? Какой болью её измучить, чтобы сделать грубой, чтобы перестала раздеваться под чужими холодными взглядами?

    А чем жить с душой? Какими сказками, иллюзиями накормить её, чтобы она не выла на этой пронзительной ноте, глядя, как уезжает последний поезд? Какие песни ей петь, какие стихи читать, чтобы согласилась она на сытый корм и тёплый кров и не искала жадно несуществующего неба? Какой болью её измучить, чтобы сделать грубой, чтобы перестала раздеваться под чужими холодными взглядами?

    — Аль Квотион · книга
14. «

    Опоздает письмо. Время сложится в лед и застынет, превратится в итог и исток, в бесконечный вокзал, на который надышит слежавшийся к вечеру иней: Опоздали стихи. Опоздали. И ты опоздал.

    Опоздает письмо. Время сложится в лед и застынет, превратится в итог и исток, в бесконечный вокзал, на который надышит слежавшийся к вечеру иней: Опоздали стихи. Опоздали. И ты опоздал.

    — Аль Квотион · книга
15. «

    Комнатная зима. И кормушка на окне с хлебом для голодных замерзших птиц, и мягкий свет из окна, который никогда не гаснет, и тихое уютное тепло, словно в доме моём не кончается праздник рождества, и звуки смеха, и речитатив стихов, которые я порой читаю вслух для того, кого люблю, и тёплое молоко, похожее на вату неба, и невозможно долгий поцелуй, когда я вдыхаю тебя в порыве страсти, а ты обнажёнными лопатками упираешься в стену, за которой зима. Зима, хранящая много сказок...

    Комнатная зима. И кормушка на окне с хлебом для голодных замерзших птиц, и мягкий свет из окна, который никогда не гаснет, и тихое уютное тепло, словно в доме моём не кончается праздник рождества, и звуки смеха, и речитатив стихов, которые я порой читаю вслух для того, кого люблю, и тёплое молоко, похожее на вату неба, и невозможно долгий поцелуй, когда я вдыхаю тебя в порыве страсти, а ты обнажёнными лопатками упираешься в стену, за которой зима. Зима, хранящая много сказок...

    — Аль Квотион · книга
16. «

    Из груди поднимается что-то трагичное, но светлое, обреченное, но прекрасное. Я понимаю, что, как и отца, люблю этот мир, люблю до сжавшегося сердца, до сбившегося вздоха восхищения, люблю неописуемо, невыразимо. Люблю и ненавижу. И от этого задыхаюсь. От восторга и боли, от счастья и тоски, от того, что никогда не найду слов, способных вместить в себя обычную жизнь во всей ее огромной и великой простоте.

    Из груди поднимается что-то трагичное, но светлое, обреченное, но прекрасное. Я понимаю, что, как и отца, люблю этот мир, люблю до сжавшегося сердца, до сбившегося вздоха восхищения, люблю неописуемо, невыразимо. Люблю и ненавижу. И от этого задыхаюсь. От восторга и боли, от счастья и тоски, от того, что никогда не найду слов, способных вместить в себя обычную жизнь во всей ее огромной и великой простоте.

    — Аль Квотион · книга
17. «

    Потом поймешь, что молодость бесценна, потом поймешь, что все узлы судьбы - прекрасная, единственная сцена, и кем там быть — решаешь только ты.

    Потом поймешь, что молодость бесценна, потом поймешь, что все узлы судьбы - прекрасная, единственная сцена, и кем там быть — решаешь только ты.

    — Аль Квотион · книга
18. «

    И вырывается вселенная из обесточенной души.

    И вырывается вселенная из обесточенной души.

    — Аль Квотион · книга
19. «

    Я люблю ее за то, что она слышит в сонатах Моцарта поэзию витрин.

    Я люблю ее за то, что она слышит в сонатах Моцарта поэзию витрин.

    — Аль Квотион · книга
20. «

    Сажусь на парапет, беспечно свесив ноги, и внезапно повзрослевший рыжий мальчишка-рассвет с золотыми глазами садится со мной рядом. Сейчас мы с ним почти братья. Невыносимое ночное жжение зрачков вдруг превращается в слезящиеся глаза, по-моему, от этого прозрачного дрожащего утра такие же золотые, как и у моего непутевого божественного братишки. Я смотрю этими слезящимися глазами, как мир превращается в стихи, в музыку, в картину. Как бегущая внизу по своим делам женщина в красном пальтишке внезапно рифмуется с рваным облаком, отразившемся в спокойной и на редкость прозрачной лужице. Как безумным симфоническим оркестром звучит ветер, запутавшийся в смычках деревьев под ударный ритм заводящихся машин. Как мазок за мазком ложится город на тело немыслимо взрослеющего дня, а молодой мужчина-рассвет с шальной улыбкой и прежним ребячеством в глазах стоит надо всем единственным гениальным дирижером. И сердце его горит, горит, освещая весь мир, который я сейчас так невыносимо люблю.

    Сажусь на парапет, беспечно свесив ноги, и внезапно повзрослевший рыжий мальчишка-рассвет с золотыми глазами садится со мной рядом. Сейчас мы с ним почти братья. Невыносимое ночное жжение зрачков вдруг превращается в слезящиеся глаза, по-моему, от этого прозрачного дрожащего утра такие же золотые, как и у моего непутевого божественного братишки. Я смотрю этими слезящимися глазами, как мир превращается в стихи, в музыку, в картину. Как бегущая внизу по своим делам женщина в красном пальтишке внезапно рифмуется с рваным облаком, отразившемся в спокойной и на редкость прозрачной лужице. Как безумным симфоническим оркестром звучит ветер, запутавшийся в смычках деревьев под ударный ритм заводящихся машин. Как мазок за мазком ложится город на тело немыслимо взрослеющего дня, а молодой мужчина-рассвет с шальной улыбкой и прежним ребячеством в глазах стоит надо всем единственным гениальным дирижером. И сердце его горит, горит, освещая весь мир, который я сейчас так невыносимо люблю.

    — Аль Квотион · книга