172 фразы Аля Квотион: красивые цитаты, которые запоминаются

Ниже 172 цитаты Аля Квотион: красивые цитаты — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Она незваная, нежданная пришла, болтала громко и дымила папироской, а я подумал: «как же хороша, как явно пахнет августом и осенью». Но я был глуп, я видел в ней пролет мгновения — ведь завтра же забуду, проходит все, и женщина пройдет букетиком отцветших незабудок. Тогда смотрел — как будто бы поверх, писал стихи, но как бы в одолженье. Она к семи бежала на концерт, вся превращаясь в спешку и движение. Не возвращалась. В марте, сентябре не возвращалась! Я корился: «сукин...!» Сейчас упал бы на колени перед ней и целовал безумно ее руки. Сейчас бы плакал «милая, прости!» и не стыдился слез бы, не стыдился! Но все проходит. Осень впереди. Нет никого, лишь листья, листья, листья...

   Она незваная, нежданная пришла, болтала громко и дымила папироской, а я подумал: «как же хороша, как явно пахнет августом и осенью». Но я был глуп, я видел в ней пролет мгновения — ведь завтра же забуду, проходит все, и женщина пройдет букетиком отцветших незабудок. Тогда смотрел — как будто бы поверх, писал стихи, но как бы в одолженье. Она к семи бежала на концерт, вся превращаясь в спешку и движение. Не возвращалась. В марте, сентябре не возвращалась! Я корился: «сукин...!» Сейчас упал бы на колени перед ней и целовал безумно ее руки. Сейчас бы плакал «милая, прости!» и не стыдился слез бы, не стыдился! Но все проходит. Осень впереди. Нет никого, лишь листья, листья, листья...

   — Аль Квотион
2. «

   Я понял, что слово — это форма чувства. Той любви, которая живет в нас, не нуждаясь в опоре. Той самой любви, у которой тысячи лиц. А в лице плачущего друга, скорбящего о своей потере, лишь проступило одно из них. И искать это переживание нужно не в ответном чувстве к себе, потому что важно, на самом деле, не «любят ли тебя», а «любишь ли ты». Потому что если ты находишь в самом себе любовь, не требующую ничего: ни счастья, ни ответа, ни жертв, ни побед, самодостаточную, молчаливую, огромную, созидающую весь мир необъятным лицом своей возлюбленной, то и слова ты найдешь. Или они найдут тебя.

   Я понял, что слово — это форма чувства. Той любви, которая живет в нас, не нуждаясь в опоре. Той самой любви, у которой тысячи лиц. А в лице плачущего друга, скорбящего о своей потере, лишь проступило одно из них. И искать это переживание нужно не в ответном чувстве к себе, потому что важно, на самом деле, не «любят ли тебя», а «любишь ли ты». Потому что если ты находишь в самом себе любовь, не требующую ничего: ни счастья, ни ответа, ни жертв, ни побед, самодостаточную, молчаливую, огромную, созидающую весь мир необъятным лицом своей возлюбленной, то и слова ты найдешь. Или они найдут тебя.

   — Аль Квотион · книга
3. «

   Так пусть гремит во мне великим оркестром, пусть немеет зал: Да здравствует ее улыбка! Да здравствуют ее глаза!

   Так пусть гремит во мне великим оркестром, пусть немеет зал: Да здравствует ее улыбка! Да здравствуют ее глаза!

   — Аль Квотион · книга
4. «

   Я раскинул руки, чтобы обнять этот прекрасный, совершенный, трагичный, болезненный, божественный, живой, настоящий мир — и взлетел. А сероглазая женщина, моя повзрослевшая школьная растрепанная синица, стояла рядом и молча смотрела. Нет, я не любил ее. Я не любил никого. Не хватало времени, сил, воздуха — вместить сущее, немилосердно разрывающее душу. Как мал человек, но как огромен замысел. Лены, Светы, Даши, Маши, руки, плечи, губы, прикосновения, поцелуи, нежность, секс — все это становилось вторичным на фоне великого механизма созидания в тесных для него застенках человеческой плоти. Стихи проходили насквозь, музыка замыкалась в бесконечность, бездна человеческих глаз ждала в зале, а сцена стонала от падающего на нее неба. И над этим беспокойным морем декораций парил я, парили мы — я и огромный великий мир.

   Я раскинул руки, чтобы обнять этот прекрасный, совершенный, трагичный, болезненный, божественный, живой, настоящий мир — и взлетел. А сероглазая женщина, моя повзрослевшая школьная растрепанная синица, стояла рядом и молча смотрела. Нет, я не любил ее. Я не любил никого. Не хватало времени, сил, воздуха — вместить сущее, немилосердно разрывающее душу. Как мал человек, но как огромен замысел. Лены, Светы, Даши, Маши, руки, плечи, губы, прикосновения, поцелуи, нежность, секс — все это становилось вторичным на фоне великого механизма созидания в тесных для него застенках человеческой плоти. Стихи проходили насквозь, музыка замыкалась в бесконечность, бездна человеческих глаз ждала в зале, а сцена стонала от падающего на нее неба. И над этим беспокойным морем декораций парил я, парили мы — я и огромный великий мир.

   — Аль Квотион · книга
5. «

   Мы умираем не от старости, не от любви, не от войны — от неба синего до крайности, кричащего у нас в груди.

   Мы умираем не от старости, не от любви, не от войны — от неба синего до крайности, кричащего у нас в груди.

   — Аль Квотион · книга
6. «

   У каждого есть где-то человек, собою заменяющий все небо.

   У каждого есть где-то человек, собою заменяющий все небо.

   — Аль Квотион · книга
7. «

   Она фыркает и хихикает, падая в подушки. На стене беззвучно поет гитара, рисунки на стенах оживают в наших глазах, она утыкается лицом мне в грудь, а я лежу и думаю, что рай, наверное, должен быть сделан из таких маленьких комнат, в которых живут своей жизнью маленькие, счастливые люди. Такие, как мы. И, пожалуй, это был бы обычный день, один из, ничем не примечательный. Если бы не одно но: мы лежим в залитой солнечным светом комнате, когда за окнами — ночь.

   Она фыркает и хихикает, падая в подушки. На стене беззвучно поет гитара, рисунки на стенах оживают в наших глазах, она утыкается лицом мне в грудь, а я лежу и думаю, что рай, наверное, должен быть сделан из таких маленьких комнат, в которых живут своей жизнью маленькие, счастливые люди. Такие, как мы. И, пожалуй, это был бы обычный день, один из, ничем не примечательный. Если бы не одно но: мы лежим в залитой солнечным светом комнате, когда за окнами — ночь.

   — Аль Квотион · книга
8. «

   Каждый поцелуй, каждая ласка — первые и последние. Неповторимые мгновения нас самих.

   Каждый поцелуй, каждая ласка — первые и последние. Неповторимые мгновения нас самих.

   — Аль Квотион · книга
9. «

   Закончится лето. И Бог с ним. Начнется осень. Я слышу в душе твоей предлистопадный «ах».

   Закончится лето. И Бог с ним. Начнется осень. Я слышу в душе твоей предлистопадный «ах».

   — Аль Квотион · книга
10. «

    Закончится лето. И Бог с ним. Начнется осень. Ведь ты ее любишь. Я вижу в твоих глазах.

    Закончится лето. И Бог с ним. Начнется осень. Ведь ты ее любишь. Я вижу в твоих глазах.

    — Аль Квотион · книга
11. «

    Ты можешь быть лишним, ты можешь стать первым, ты можешь сорвать с теплой кожи запрет, вживить провода, оголить вместо нервов, сгореть за секунду, включив в мире свет.

    Ты можешь быть лишним, ты можешь стать первым, ты можешь сорвать с теплой кожи запрет, вживить провода, оголить вместо нервов, сгореть за секунду, включив в мире свет.

    — Аль Квотион · книга
12. «

    Ты пастух звезд. Твои слова — продолжение неба, клей для гаснущих светил, острые иглы, способные пригвоздить свет к упругой поверхности пространства. Движение руки, удар плети, выверенный взгляд... и как красиво, как ровно и идеально фигуры встают на свои места. Солнце — светит. Не дышит, не обжигает, не смеется в приступе безумия, не гаснет, мучительно расплескивая огонь, нет... Светит. Это его функция. Остальное — излишне. Все правильно, пастух... Так и должно быть. Но мне почему-то становится больно дышать в те ночи, когда над моей головой отголосками чего-то дальнего, давнего, забытого, но очень важного, перестают падать звезды...

    Ты пастух звезд. Твои слова — продолжение неба, клей для гаснущих светил, острые иглы, способные пригвоздить свет к упругой поверхности пространства. Движение руки, удар плети, выверенный взгляд... и как красиво, как ровно и идеально фигуры встают на свои места. Солнце — светит. Не дышит, не обжигает, не смеется в приступе безумия, не гаснет, мучительно расплескивая огонь, нет... Светит. Это его функция. Остальное — излишне. Все правильно, пастух... Так и должно быть. Но мне почему-то становится больно дышать в те ночи, когда над моей головой отголосками чего-то дальнего, давнего, забытого, но очень важного, перестают падать звезды...

    — Аль Квотион · книга
13. «

    Осень — ось рассудка накренилась, в восемь в тебе станут падать листья, этот вечер выдастся прохладным, выдаст тайны питерских парадных: как мужчина с северной закалкой подносил бессильно зажигалку к черноте усталого лица, как летела с губ его пыльца, превращаясь в птицу на лету стихо-журавлиности минут. Осень бросит в кривь дороги лужи, мир зеркальным станет. Станет нужно что-то понимать по отраженьям, чтобы не остаться снова прежним. Чтобы в темной питерской парадной, щелкая упрямо зажигалкой, вечер зажигая, как торшер - сжечь все листья на своей душе.

    Осень — ось рассудка накренилась, в восемь в тебе станут падать листья, этот вечер выдастся прохладным, выдаст тайны питерских парадных: как мужчина с северной закалкой подносил бессильно зажигалку к черноте усталого лица, как летела с губ его пыльца, превращаясь в птицу на лету стихо-журавлиности минут. Осень бросит в кривь дороги лужи, мир зеркальным станет. Станет нужно что-то понимать по отраженьям, чтобы не остаться снова прежним. Чтобы в темной питерской парадной, щелкая упрямо зажигалкой, вечер зажигая, как торшер - сжечь все листья на своей душе.

    — Аль Квотион
14. «

    Осенью я, девочка, старше становлюсь, Разбираю пальцами заспанность ветвей, Цепким сердцем слушаю дождевую грусть. Осенью я, девочка, чувствую острей. Ветер глажу ласково — подставляет бок И летит над крышами пением цевниц. Осенью я верую в то, что рядом Бог. Осенью размешан я с перелетом птиц. Кажется, мгновение — и исчезнет все, Отцветет, отмается, вылетит из уст, Разольется ливнями, потеряет ось. Осенью я, девочка, тихим становлюсь.

    Осенью я, девочка, старше становлюсь, Разбираю пальцами заспанность ветвей, Цепким сердцем слушаю дождевую грусть. Осенью я, девочка, чувствую острей. Ветер глажу ласково — подставляет бок И летит над крышами пением цевниц. Осенью я верую в то, что рядом Бог. Осенью размешан я с перелетом птиц. Кажется, мгновение — и исчезнет все, Отцветет, отмается, вылетит из уст, Разольется ливнями, потеряет ось. Осенью я, девочка, тихим становлюсь.

    — Аль Квотион · книга
15. «

    Говорят, что он слышал мир, как мы слышим музыку, говорят, он видел в людях систему нот.

    Говорят, что он слышал мир, как мы слышим музыку, говорят, он видел в людях систему нот.

    — Аль Квотион · книга
16. «

    А когда ты уйдешь — не забудь погасить во мне свет.

    А когда ты уйдешь — не забудь погасить во мне свет.

    — Аль Квотион · книга
17. «

    И всё так же, уходя в себя, я продолжаю рисовать птиц... И иногда, заглядывая в зеркало, я замечаю, что сам — не больше, чем неудачный набросок птицы, написанный рукой неизвестного мастера на скомканном клочке случайной реальности.

    И всё так же, уходя в себя, я продолжаю рисовать птиц... И иногда, заглядывая в зеркало, я замечаю, что сам — не больше, чем неудачный набросок птицы, написанный рукой неизвестного мастера на скомканном клочке случайной реальности.

    — Аль Квотион · книга
18. «

    Уйдешь. А что оставишь нам? Ты говоришь, что снег нетронутый. И клавиши рояля. И ковчег. Оставишь неизбывную бессильную тоску. Любовь альтернативную, любовь в одну строку. Наследство бесполезное, огрызки, хлам, тряпье. Оставишь лишь поэзию. Бессмертие свое…

    Уйдешь. А что оставишь нам? Ты говоришь, что снег нетронутый. И клавиши рояля. И ковчег. Оставишь неизбывную бессильную тоску. Любовь альтернативную, любовь в одну строку. Наследство бесполезное, огрызки, хлам, тряпье. Оставишь лишь поэзию. Бессмертие свое…

    — Аль Квотион · книга
19. «

    Наша жизнь — это противостояние двух стихий. Я беру тебя, приходя с огнём и мечом. Я смотрю, как в твоих глазах пылают сожжённые мною города, я слышу в твоём смехе крики воронья над полем битвы, я наблюдаю, как знаменами проигравших падает на пол одежда... Я беру тебя, приходя со словом. Я вью вокруг тебя интригу медленной эротики, я шепчу в твоё ухо горячие оттиски обнажённой интимности, дрожью струящиеся по твоей коже... Я беру тебя, приходя с любовью. Я целую твоё тонкое запястье и прижимаю к себе, любуясь мерным соавторством такта сердец, я провожу кончиками пальцев по твоей спине, ловя губами дождинки сбившегося дыхания... Я беру тебя, приходя с первым снегом и шелестом листопадов, я беру тебя, приходя с россыпью звёзд и прозрачно розовым рассветом, я беру тебя, приходя... Наша жизнь — это противостояние двух стихий. Наша жизнь — это единство двух стихов, это созвучие двух песен... Наша жизнь — это мы, бесконечно отражённые друг в друге.

    Наша жизнь — это противостояние двух стихий. Я беру тебя, приходя с огнём и мечом. Я смотрю, как в твоих глазах пылают сожжённые мною города, я слышу в твоём смехе крики воронья над полем битвы, я наблюдаю, как знаменами проигравших падает на пол одежда... Я беру тебя, приходя со словом. Я вью вокруг тебя интригу медленной эротики, я шепчу в твоё ухо горячие оттиски обнажённой интимности, дрожью струящиеся по твоей коже... Я беру тебя, приходя с любовью. Я целую твоё тонкое запястье и прижимаю к себе, любуясь мерным соавторством такта сердец, я провожу кончиками пальцев по твоей спине, ловя губами дождинки сбившегося дыхания... Я беру тебя, приходя с первым снегом и шелестом листопадов, я беру тебя, приходя с россыпью звёзд и прозрачно розовым рассветом, я беру тебя, приходя... Наша жизнь — это противостояние двух стихий. Наша жизнь — это единство двух стихов, это созвучие двух песен... Наша жизнь — это мы, бесконечно отражённые друг в друге.

    — Аль Квотион · книга
20. «

    Хочу быть голым до души, я так хочу, Господь помилуй, не пить, а петь, не жать, а жить, и не идти — плясать по миру.

    Хочу быть голым до души, я так хочу, Господь помилуй, не пить, а петь, не жать, а жить, и не идти — плясать по миру.

    — Аль Квотион · книга