Топ-177 цитат Аля Квотион: красивые цитаты

Ниже 177 цитат Аля Квотион: красивые цитаты — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Я в губы целую твой беззаботный смех.

   Я в губы целую твой беззаботный смех.

   — Аль Квотион · книга
2. «

   Все хорошо. Болит? Слегка. Слегка болит, слегка болею. У вас холодная рука и обжигающая шея.

   Все хорошо. Болит? Слегка. Слегка болит, слегка болею. У вас холодная рука и обжигающая шея.

   — Аль Квотион · книга
3. «

   Шататься по улицам без цели и смысла — это своего рода шаманизм. Медитация заброшенных гаражей, битых кирпичей и окон. Это тоже поэзия, эстетика внешней жизни, лишенной привкуса дома. Это свобода любых мыслей от тебя самого, потерявшегося где-то между разрисованной граффити стеной и беззубой ямой подъезда с выбитыми лампочками. Это та форма одиночества, от которой сладко и больно, но почему-то беспечально. Это полиритмия внутренней музыки.

   Шататься по улицам без цели и смысла — это своего рода шаманизм. Медитация заброшенных гаражей, битых кирпичей и окон. Это тоже поэзия, эстетика внешней жизни, лишенной привкуса дома. Это свобода любых мыслей от тебя самого, потерявшегося где-то между разрисованной граффити стеной и беззубой ямой подъезда с выбитыми лампочками. Это та форма одиночества, от которой сладко и больно, но почему-то беспечально. Это полиритмия внутренней музыки.

   — Аль Квотион · книга
4. «

   Я нестерпимо, до ожогов души — живу. И вижу высшее проявление бытия в великом контрасте. В единении уродства и красоты, любви и боли, зла и добра, жизни и смерти, рождения и энтропии, тьмы и света, экстаза и агонии. В их слипшемся единстве, в их отчаянном соитии до исступления, до самоотдачи, до самозабвения. Каждую секунду я чувствую беспредельную боль и безграничное счастье. Пик бездны. А человек... Я хочу, чтобы он видел то, что вижу я. Я хочу, чтобы он чувствовал мои злые дары. Я хочу, чтобы все было — здесь и сейчас. Я хочу, вожделею, алчу, жаждую. Это, черт побери, просто сексуально. Ты видел, как бесконечно прекрасно, невыносимо жадно смерть целует жизнь? Как тесно обвивают зачатки распада любое созидание? И здесь твоя гениальность становится моим безумием. Но так и должно быть, отец, по образу и подобию. Так и должно быть.

   Я нестерпимо, до ожогов души — живу. И вижу высшее проявление бытия в великом контрасте. В единении уродства и красоты, любви и боли, зла и добра, жизни и смерти, рождения и энтропии, тьмы и света, экстаза и агонии. В их слипшемся единстве, в их отчаянном соитии до исступления, до самоотдачи, до самозабвения. Каждую секунду я чувствую беспредельную боль и безграничное счастье. Пик бездны. А человек... Я хочу, чтобы он видел то, что вижу я. Я хочу, чтобы он чувствовал мои злые дары. Я хочу, чтобы все было — здесь и сейчас. Я хочу, вожделею, алчу, жаждую. Это, черт побери, просто сексуально. Ты видел, как бесконечно прекрасно, невыносимо жадно смерть целует жизнь? Как тесно обвивают зачатки распада любое созидание? И здесь твоя гениальность становится моим безумием. Но так и должно быть, отец, по образу и подобию. Так и должно быть.

   — Аль Квотион · книга
5. «

   Брось уже завидовать пичужкам, Небо — пустоты меридиан. Грудь открой и вырвется наружу, Нет, уже не смерть, но океан.

   Брось уже завидовать пичужкам, Небо — пустоты меридиан. Грудь открой и вырвется наружу, Нет, уже не смерть, но океан.

   — Аль Квотион · книга
6. «

   Мы умираем не от старости, не от любви, не от войны — от неба синего до крайности, кричащего у нас в груди.

   Мы умираем не от старости, не от любви, не от войны — от неба синего до крайности, кричащего у нас в груди.

   — Аль Квотион · книга
7. «

   Так пусть гремит во мне великим оркестром, пусть немеет зал: Да здравствует ее улыбка! Да здравствуют ее глаза!

   Так пусть гремит во мне великим оркестром, пусть немеет зал: Да здравствует ее улыбка! Да здравствуют ее глаза!

   — Аль Квотион · книга
8. «

   За ночной тишиной одиночества, за пределом последней черты, эпилогом души и творчества у меня остаешься ты.

   За ночной тишиной одиночества, за пределом последней черты, эпилогом души и творчества у меня остаешься ты.

   — Аль Квотион · книга
9. «

   А дождь все идет, хлопая меня мокрой рукой по плечу. Словно бы говорит с сарказмом: «Я с тобой, парень. Я всегда с тобой, чувствуешь это? Это твоя персональная осень, дружок». Осенью промозгло и сыро. Поэты пишут о золотой красавице, этакой слезливой рыжей лисице с алыми губами кленовых листьев и глубокими серыми глазами небес. Я плохой поэт, я вижу другое: когда начинаются дожди, наш мир просто ржавеет. Он скрипит старой пустой коляской, младенец из которой не повзрослел, а выпал на землю, в грязные лужи, покрытые бензиновой радугой. Закричал, захлебнулся, затих. И мы, животные, пьющие из этих луж, теперь носим его в себе. Он ворочается в груди, жаждет снова ожить и стать целым, он по-детски капризен, он плачет невпопад, смеется глупостям и ржавеет осенью. Но все же осень — это лишь двадцать недель до весны.

   А дождь все идет, хлопая меня мокрой рукой по плечу. Словно бы говорит с сарказмом: «Я с тобой, парень. Я всегда с тобой, чувствуешь это? Это твоя персональная осень, дружок». Осенью промозгло и сыро. Поэты пишут о золотой красавице, этакой слезливой рыжей лисице с алыми губами кленовых листьев и глубокими серыми глазами небес. Я плохой поэт, я вижу другое: когда начинаются дожди, наш мир просто ржавеет. Он скрипит старой пустой коляской, младенец из которой не повзрослел, а выпал на землю, в грязные лужи, покрытые бензиновой радугой. Закричал, захлебнулся, затих. И мы, животные, пьющие из этих луж, теперь носим его в себе. Он ворочается в груди, жаждет снова ожить и стать целым, он по-детски капризен, он плачет невпопад, смеется глупостям и ржавеет осенью. Но все же осень — это лишь двадцать недель до весны.

   — Аль Квотион · книга
10. «

    Не птицы одиноки в небе, а небо одиноко в птицах.

    Не птицы одиноки в небе, а небо одиноко в птицах.

    — Аль Квотион · книга
11. «

    Если стянуть покрывало сознания, осмысления, животного ужаса человека перед смертью, инстинкта выживания и заглянуть в душу, в подсознание, глубже, туда, куда мы забыли дороги, то смерть... притягательна. Она завораживает. Она не пугает, она — желанна. Из отрицательного героя превращаясь в доброго ангела, становясь аналогом свободы — целостности души. Выхода из спячки и не концом, а продолжением старого пути, начало нового круга. Не неизвестностью, а ожиданием. Потому что когда в мертвых глазах заканчивается небо, открываются двери. Не в рай и не в ад, рай и ад здесь, с нами, внутри каждого из нас. А куда открываются двери... в своё время это узнает каждый.

    Если стянуть покрывало сознания, осмысления, животного ужаса человека перед смертью, инстинкта выживания и заглянуть в душу, в подсознание, глубже, туда, куда мы забыли дороги, то смерть... притягательна. Она завораживает. Она не пугает, она — желанна. Из отрицательного героя превращаясь в доброго ангела, становясь аналогом свободы — целостности души. Выхода из спячки и не концом, а продолжением старого пути, начало нового круга. Не неизвестностью, а ожиданием. Потому что когда в мертвых глазах заканчивается небо, открываются двери. Не в рай и не в ад, рай и ад здесь, с нами, внутри каждого из нас. А куда открываются двери... в своё время это узнает каждый.

    — Аль Квотион · книга
12. «

    Ты можешь быть лишним, ты можешь стать первым, ты можешь сорвать с теплой кожи запрет, вживить провода, оголить вместо нервов, сгореть за секунду, включив в мире свет.

    Ты можешь быть лишним, ты можешь стать первым, ты можешь сорвать с теплой кожи запрет, вживить провода, оголить вместо нервов, сгореть за секунду, включив в мире свет.

    — Аль Квотион · книга
13. «

    Там море пахло так, как пахнет первый секс, и каждому себя без устали дарило.

    Там море пахло так, как пахнет первый секс, и каждому себя без устали дарило.

    — Аль Квотион · книга
14. «

    Нам завтра отвечать за каждую весну, за каждый вздох и прочерк, за каждую печаль у каждого плеча.

    Нам завтра отвечать за каждую весну, за каждый вздох и прочерк, за каждую печаль у каждого плеча.

    — Аль Квотион · книга
15. «

    И церковь из окна еще видна, вон там стоит, вздымается над крышей. Стоит давно, а кажется — летит. Летит над строем стираных рубашек, летит над жизнью, купленной в кредит, летит, летит и белым небом машет.

    И церковь из окна еще видна, вон там стоит, вздымается над крышей. Стоит давно, а кажется — летит. Летит над строем стираных рубашек, летит над жизнью, купленной в кредит, летит, летит и белым небом машет.

    — Аль Квотион · книга
16. «

    Слова мои, все дни упрямые и сердце, и неровный почерк запеленаю в телеграмму я и отошлю тебе по почте.

    Слова мои, все дни упрямые и сердце, и неровный почерк запеленаю в телеграмму я и отошлю тебе по почте.

    — Аль Квотион · книга
17. «

    Напиши мне пару строк. Не так, как ты привычно пишешь все свои письма, не имеющие адресата, готовые к любым глазам, с короткой подписью внизу: «одиночество». Напиши так, как ты дышишь, долгим вздохом наложи на бумагу первое слово, пунктиром сбитого неровного дыханья наметь запятые, почти стоном поставь последнюю точку.

    Напиши мне пару строк. Не так, как ты привычно пишешь все свои письма, не имеющие адресата, готовые к любым глазам, с короткой подписью внизу: «одиночество». Напиши так, как ты дышишь, долгим вздохом наложи на бумагу первое слово, пунктиром сбитого неровного дыханья наметь запятые, почти стоном поставь последнюю точку.

    — Аль Квотион · книга
18. «

    Обними меня, и пусть вокруг поднимается ветер и бесконечно падают звезды, пусть рождаются новые миры и сгорают древние боги, пусть... Но между нашими телами, спрятанное молчаливыми объятьями, останется то, что одним своим существованием оправдывает все.

    Обними меня, и пусть вокруг поднимается ветер и бесконечно падают звезды, пусть рождаются новые миры и сгорают древние боги, пусть... Но между нашими телами, спрятанное молчаливыми объятьями, останется то, что одним своим существованием оправдывает все.

    — Аль Квотион · книга
19. «

    Осень пишет Как художник, Осень — кисти, Осень — дождик, Осень пишет красностишья - Желторифмы рыжеслов. Кисти, ветви — сонмы тождеств, Сонмы равенств, А под кожей - Сентябристость, Серебристость И ребристость облаков. Осеняет всех осенне, Осень — ставни, Осень — сени, Не ее ли пел Есенин, Оторвавшись от полей? Осень, danke, Как же тонко! Месяц в месяц — по ступеням. Осень — яблоки-паденки На невыспанной земле. Осень в лицах, Осень в листьях, Осень в птицах - Машет кистью, По-девичьи обессилев, По-лисичьи спрятав хвост. Осень в чем-то истерия - Золотые Злые Мысли. Лето сносим, Осень строим, Осень. Живопись. Помост. Мы с тобою в ней как краски Растекаемся. Мы кляксы. Мы прозрачны, Многозначны, Мы чернила из ресниц. Это тихо. Это больно. А над нами осень-плакса. С нами осень, С нами осень… Спи, любимая, усни.

    Осень пишет Как художник, Осень — кисти, Осень — дождик, Осень пишет красностишья - Желторифмы рыжеслов. Кисти, ветви — сонмы тождеств, Сонмы равенств, А под кожей - Сентябристость, Серебристость И ребристость облаков. Осеняет всех осенне, Осень — ставни, Осень — сени, Не ее ли пел Есенин, Оторвавшись от полей? Осень, danke, Как же тонко! Месяц в месяц — по ступеням. Осень — яблоки-паденки На невыспанной земле. Осень в лицах, Осень в листьях, Осень в птицах - Машет кистью, По-девичьи обессилев, По-лисичьи спрятав хвост. Осень в чем-то истерия - Золотые Злые Мысли. Лето сносим, Осень строим, Осень. Живопись. Помост. Мы с тобою в ней как краски Растекаемся. Мы кляксы. Мы прозрачны, Многозначны, Мы чернила из ресниц. Это тихо. Это больно. А над нами осень-плакса. С нами осень, С нами осень… Спи, любимая, усни.

    — Аль Квотион
20. «

    Я брошу все. Поеду к счастью ли или к беде больниц, темниц, но ноет небо под запястьями, тоскует, ищет твоих птиц.

    Я брошу все. Поеду к счастью ли или к беде больниц, темниц, но ноет небо под запястьями, тоскует, ищет твоих птиц.

    — Аль Квотион · книга