472 цитаты Альбера Камю

Ниже 472 цитаты Альбера Камю — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Верный путь — тот, который ведет к жизни, к солнцу.

   Верный путь — тот, который ведет к жизни, к солнцу.
2. «

   Империи, близящиеся к гибели, изобилуют законами.

   Империи, близящиеся к гибели, изобилуют законами.

   — Записные книжки · книга
3. «

   Истинная щедрость по отношению к будущему — это всё посвятить настоящему.

   Истинная щедрость по отношению к будущему — это всё посвятить настоящему.
4. «

   Те, кто вскормлен одновременно и Достоевским, и Толстым, кто одинаково хорошо понимает их обоих, не испытывая затруднений, суть неизменно натуры опасные как для самих себя, так и для окружающих.

   Те, кто вскормлен одновременно и Достоевским, и Толстым, кто одинаково хорошо понимает их обоих, не испытывая затруднений, суть неизменно натуры опасные как для самих себя, так и для окружающих.
5. «

   Слишком поздно находишь в себе мужество смириться с тем, что знаешь.

   Слишком поздно находишь в себе мужество смириться с тем, что знаешь.

   — Записные книжки · книга
6. «

   На любви ничего нельзя построить: она — бегство, боль, минуты восторга или стремительное падение.

   На любви ничего нельзя построить: она — бегство, боль, минуты восторга или стремительное падение.
7. «

   Всем людям в жизни даётся хотя бы немного ласки. Это помогает им жить. И именно ласки ожидают они, когда чувствуют, что устали.

   Всем людям в жизни даётся хотя бы немного ласки. Это помогает им жить. И именно ласки ожидают они, когда чувствуют, что устали.

   — Сципион · книга
8. «

   Самой холодной зимой я узнал, что внутри меня — непобедимое лето.

   Самой холодной зимой я узнал, что внутри меня — непобедимое лето.
9. «

   Я счастлив, — счастлив, говорю я вам, я запрещаю вам сомневаться, что я счастлив, я смертельно счастлив!

   Я счастлив, — счастлив, говорю я вам, я запрещаю вам сомневаться, что я счастлив, я смертельно счастлив!

   — Падение · книга
10. «

    Память слабеет с каждым днём. Надо решиться вести дневник. Делакруа прав: все дни, которые не описаны, словно бы и не прожиты. Может быть, начну в апреле, когда вновь обрету свободу.

    Память слабеет с каждым днём. Надо решиться вести дневник. Делакруа прав: все дни, которые не описаны, словно бы и не прожиты. Может быть, начну в апреле, когда вновь обрету свободу.

    — Записные книжки · книга
11. «

    Я не люблю чужих секретов. Но мне интересны чужие признания.

    Я не люблю чужих секретов. Но мне интересны чужие признания.

    — Записные книжки · книга
12. «

    Равенство враждебно свободе. В Греции были свободные люди, потому что были рабы.

    Равенство враждебно свободе. В Греции были свободные люди, потому что были рабы.
13. «

    Эх, кабы землетрясение! Тряхнет хорошенько — и дело с концом... Сосчитаю мёртвых, живых — и всё тут. А вот эта стерва чума! Даже тот, кто не болен, всё равно носит болезнь у себя в сердце.

    Эх, кабы землетрясение! Тряхнет хорошенько — и дело с концом... Сосчитаю мёртвых, живых — и всё тут. А вот эта стерва чума! Даже тот, кто не болен, всё равно носит болезнь у себя в сердце.

    — Чума · книга
14. «

    Так называемый скептицизм новых поколений — ложь. С каких пор честный человек, отказывающийся верить лжецу, называется скептиком?

    Так называемый скептицизм новых поколений — ложь. С каких пор честный человек, отказывающийся верить лжецу, называется скептиком?

    — Первый человек · книга
15. «

    В студенческие годы у меня было много честолюбивых мечтаний. А когда пришлось бросить учение, я быстро понял, что все это не имеет никакого смысла.

    В студенческие годы у меня было много честолюбивых мечтаний. А когда пришлось бросить учение, я быстро понял, что все это не имеет никакого смысла.

    — Мерсо · книга
16. «

    Ничего нет! Честь, совесть — как там ещё? — мудрость нации — всё исчезло перед лицом страха! Страх, Цезония, это прекрасное чувство; без примесей, чистое, бескорыстное, животное чувство! Одно из тех редких чувств, которые лишают человека всякого благородства.

    Ничего нет! Честь, совесть — как там ещё? — мудрость нации — всё исчезло перед лицом страха! Страх, Цезония, это прекрасное чувство; без примесей, чистое, бескорыстное, животное чувство! Одно из тех редких чувств, которые лишают человека всякого благородства.

    — Калигула · книга
17. «

    Всякий раз, как мне кажется, что я постиг мир до самых глубин, он меня потрясает своей простотой.

    Всякий раз, как мне кажется, что я постиг мир до самых глубин, он меня потрясает своей простотой.

    — Между да и нет · книга
18. «

    Достаточно немного воображения, чтобы ощутить, что значит судьба лицедея. Во времени он создает одного за другим своих героев. Во времени учится господствовать над ними. И чем больше различных жизней он прожил, тем легче он отделяет от них свою собственную жизнь.

    Достаточно немного воображения, чтобы ощутить, что значит судьба лицедея. Во времени он создает одного за другим своих героев. Во времени учится господствовать над ними. И чем больше различных жизней он прожил, тем легче он отделяет от них свою собственную жизнь.

    — Театр · книга
19. «

    После определенного возраста каждый человек отвечает за свое лицо.

    После определенного возраста каждый человек отвечает за свое лицо.
20. «

    Его метания по свету, поиски счастья, ужасная рана на виске Загрея, эта мешанина из мозгов и костей, тихие благодатные часы в «Доме перед лицом Мира», его жена, его надежды и боги — все это предстало перед ним подобием неизвестно почему полюбившейся истории, чужой и вместе с тем близкой, показалось чем-то вроде книги, затронувшей самые сокровенные струны его сердца, но написанной кем-то другим. Впервые в жизни он чувствовал себя причастным к одной-единственной реальности: то была тяга к риску, жажда силы, инстинктивное осознание своего родства с миром. Поборов в себе гнев и ненависть, он больше не знал и сожаления…

    Его метания по свету, поиски счастья, ужасная рана на виске Загрея, эта мешанина из мозгов и костей, тихие благодатные часы в «Доме перед лицом Мира», его жена, его надежды и боги — все это предстало перед ним подобием неизвестно почему полюбившейся истории, чужой и вместе с тем близкой, показалось чем-то вроде книги, затронувшей самые сокровенные струны его сердца, но написанной кем-то другим. Впервые в жизни он чувствовал себя причастным к одной-единственной реальности: то была тяга к риску, жажда силы, инстинктивное осознание своего родства с миром. Поборов в себе гнев и ненависть, он больше не знал и сожаления…

    — Счастливая смерть · книга