616 цитат Альбера Камю

Ниже 616 цитат Альбера Камю — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   — В сущности, одно лишь меня интересует – знать, как становятся святым. — Но вы же в Бога не верите… — Правильно. Сейчас для меня существует только одна конкретная проблема – возможно ли стать святым без Бога.

   — В сущности, одно лишь меня интересует – знать, как становятся святым. — Но вы же в Бога не верите… — Правильно. Сейчас для меня существует только одна конкретная проблема – возможно ли стать святым без Бога.

   — Чума · книга
2. «

   Он, в сущности любил вовсе не Марту, а те вечера, когда они шли в кино, где на нее тотчас устремлялись взоры публики: то был миг, когда он как бы хвастался ею перед всем миром. То была не любовь, а самолюбование, упоение своей силой, удовлетворение тщеславия. Даже его страсть, властное влечение к ее плоти коренились, может быть, в том же первоначальном чувстве изумления: подумать только, он обладает таким неповторимо прекрасным женским телом, может вытворять с ним что угодно!

   Он, в сущности любил вовсе не Марту, а те вечера, когда они шли в кино, где на нее тотчас устремлялись взоры публики: то был миг, когда он как бы хвастался ею перед всем миром. То была не любовь, а самолюбование, упоение своей силой, удовлетворение тщеславия. Даже его страсть, властное влечение к ее плоти коренились, может быть, в том же первоначальном чувстве изумления: подумать только, он обладает таким неповторимо прекрасным женским телом, может вытворять с ним что угодно!

   — Счастливая смерть · книга
3. «

   И общими были накопившиеся в нем слезы с привкусом жизни и смерти.

   И общими были накопившиеся в нем слезы с привкусом жизни и смерти.

   — Счастливая смерть · книга
4. «

   Империи, близящиеся к гибели, изобилуют законами.

   Империи, близящиеся к гибели, изобилуют законами.

   — Записные книжки · книга
5. «

   Спокойствие, господа, спокойствие. Будем соблюдать приличия. Римская империя — это мы. Если мы потеряем лицо, империя потеряет голову. Сейчас не время паниковать! Для начала давайте позавтракаем. И империи сразу полегчает.

   Спокойствие, господа, спокойствие. Будем соблюдать приличия. Римская империя — это мы. Если мы потеряем лицо, империя потеряет голову. Сейчас не время паниковать! Для начала давайте позавтракаем. И империи сразу полегчает.

   — Геликон · книга
6. «

   Радость, в сущности, сродни ожогу, куда уж тут ею упиваться.

   Радость, в сущности, сродни ожогу, куда уж тут ею упиваться.

   — Рамбер · книга
7. «

   Так называемый скептицизм новых поколений — ложь. С каких пор честный человек, отказывающийся верить лжецу, называется скептиком?

   Так называемый скептицизм новых поколений — ложь. С каких пор честный человек, отказывающийся верить лжецу, называется скептиком?

   — Первый человек · книга
8. «

   Она прожила в незнании всего — кроме разве что страдания и терпения, — и даже теперь так же кротко продолжает впитывать физические страдания. Существа, не тронутые ни газетами, ни радио, никакой другой техникой. Они были такими и сто лет назад, и любой социальный контекст бессилен их изменить.

   Она прожила в незнании всего — кроме разве что страдания и терпения, — и даже теперь так же кротко продолжает впитывать физические страдания. Существа, не тронутые ни газетами, ни радио, никакой другой техникой. Они были такими и сто лет назад, и любой социальный контекст бессилен их изменить.

   — Записные книжки · книга
9. «

   Заметили вы, что встречаются люди, которые по заповедям своей религии должны прощать и действительно прощают обиды, но никогда их не забывают? Я же совсем не склонен был прощать, но в конце концов всегда забывал. И оскорбитель, полагавший, что я ненавижу его, не мог прийти в себя от изумления, когда я с широкой улыбкой здоровался с ним. Тогда он в зависимости от своего характера восхищался величием моей души или же презирал мою трусость, не зная, что причина куда проще: я позабыл даже его имя. Мое великодушие объяснялось той самой природной ущербностью, которая делала меня неблагодарным или безразличным к людям.

   Заметили вы, что встречаются люди, которые по заповедям своей религии должны прощать и действительно прощают обиды, но никогда их не забывают? Я же совсем не склонен был прощать, но в конце концов всегда забывал. И оскорбитель, полагавший, что я ненавижу его, не мог прийти в себя от изумления, когда я с широкой улыбкой здоровался с ним. Тогда он в зависимости от своего характера восхищался величием моей души или же презирал мою трусость, не зная, что причина куда проще: я позабыл даже его имя. Мое великодушие объяснялось той самой природной ущербностью, которая делала меня неблагодарным или безразличным к людям.

   — Падение · книга
10. «

    Молодые не знают, что опытность — это поражение и надо все потерять, чтобы немного узнать.

    Молодые не знают, что опытность — это поражение и надо все потерять, чтобы немного узнать.

    — Ирония · книга
11. «

    Мерсо мало-помалу проникался той унизительной и в то же время бесценной истиной, что диковинное счастье, к которому он так стремился, сводится, в сущности, к раннему подъему, регулярным водным процедурам, сознательным гигиеническим навыкам.

    Мерсо мало-помалу проникался той унизительной и в то же время бесценной истиной, что диковинное счастье, к которому он так стремился, сводится, в сущности, к раннему подъему, регулярным водным процедурам, сознательным гигиеническим навыкам.

    — Счастливая смерть · книга
12. «

    И слезы застывали на границе того безжалостного мира, в который он был ввергнут.

    И слезы застывали на границе того безжалостного мира, в который он был ввергнут.

    — Счастливая смерть · книга
13. «

    — Не понимаю, зачем тебе ехать, если ты так счастлив здесь. — Боюсь, малышка, что здесь меня могут полюбить, а это помешало бы моему счастью.

    — Не понимаю, зачем тебе ехать, если ты так счастлив здесь. — Боюсь, малышка, что здесь меня могут полюбить, а это помешало бы моему счастью.

    — Катрин · книга
14. «

    — Ты напрасно думаешь, малышка, что мы можем выбирать или делать то, что хотим, требовать каких-то условий для счастья. Главное, видишь ли, это воля к счастью, постоянное и напряженное его осмысление. А все остальное — женщины, искусство, успех в обществе — это только предлог. Канва, по которой мы вышиваем. — Верно. — Важно еще и качество счастья. Я могу наслаждаться им только в условиях упорного и яростного противоборства с его противоположностью. Счастлив ли я? А ты не помнишь, Катрин, знаменитую формулу: «Ах, если бы я мог начать жизнь сначала?» Так вот, я ее и начинаю.

    — Ты напрасно думаешь, малышка, что мы можем выбирать или делать то, что хотим, требовать каких-то условий для счастья. Главное, видишь ли, это воля к счастью, постоянное и напряженное его осмысление. А все остальное — женщины, искусство, успех в обществе — это только предлог. Канва, по которой мы вышиваем. — Верно. — Важно еще и качество счастья. Я могу наслаждаться им только в условиях упорного и яростного противоборства с его противоположностью. Счастлив ли я? А ты не помнишь, Катрин, знаменитую формулу: «Ах, если бы я мог начать жизнь сначала?» Так вот, я ее и начинаю.

    — Мерсо · книга
15. «

    И все-таки дни тянулись чересчур медленно. Он еще не научился высвобождать время из-под спуда привычек, служивших ему точкой отсчета. Ему ровным счетом нечего было делать — и потому время никуда не торопилось. Каждая минута сама по себе была чудом, но ему пока еще не было дано это осознать.

    И все-таки дни тянулись чересчур медленно. Он еще не научился высвобождать время из-под спуда привычек, служивших ему точкой отсчета. Ему ровным счетом нечего было делать — и потому время никуда не торопилось. Каждая минута сама по себе была чудом, но ему пока еще не было дано это осознать.

    — Счастливая смерть · книга
16. «

    Главная-то прелесть и была в мимолетности, в том, что роман не затягивался и не имел последствий.

    Главная-то прелесть и была в мимолетности, в том, что роман не затягивался и не имел последствий.

    — Падение · книга
17. «

    Одиночество! Оно пронизано скрежетом зубовным и все звенит умолкнувшими звуками и голосами.

    Одиночество! Оно пронизано скрежетом зубовным и все звенит умолкнувшими звуками и голосами.

    — Калигула · книга
18. «

    Я не люблю вести серьезные разговоры. Потому что серьезно можно говорить только об одном: об оправдании собственной жизни.

    Я не люблю вести серьезные разговоры. Потому что серьезно можно говорить только об одном: об оправдании собственной жизни.

    — Загрей · книга
19. «

    И подумать только, что за красота разлита над миром, там, за окнами!

    И подумать только, что за красота разлита над миром, там, за окнами!

    — Счастливая смерть · книга
20. «

    Объявить себя противником любого насилия так же умно, как объявить себя противником ветра, дующего в ту или иную сторону.

    Объявить себя противником любого насилия так же умно, как объявить себя противником ветра, дующего в ту или иную сторону.