20 мыслей Александра Гениса без воды

Подборка из 20 цитат Александра Гениса: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Правильно выдранная цитата в чужих устах звучит лучше, чем в авторских.

   Правильно выдранная цитата в чужих устах звучит лучше, чем в авторских.

   — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
2. «

   Счастливые дни — те, что мы прожили, не заметив.

   Счастливые дни — те, что мы прожили, не заметив.
3. «

   Радищев — не писатель, он — родоначальник и основоположник. С него начинается длинная цепочка российского диссидентства. Радищев родил декабристов, декабристы — Герцена, тот разбудил Ленина, Ленин — Сталина, Сталин — Хрущева, от которого произошёл академик Сахаров.

   Радищев — не писатель, он — родоначальник и основоположник. С него начинается длинная цепочка российского диссидентства. Радищев родил декабристов, декабристы — Герцена, тот разбудил Ленина, Ленин — Сталина, Сталин — Хрущева, от которого произошёл академик Сахаров.

   — Петр Вайль · книга
4. «

   Ритуал — это игра в порядок. Его нерушимость держится на необязательности. Он лишен смысла, но полон значения.

   Ритуал — это игра в порядок. Его нерушимость держится на необязательности. Он лишен смысла, но полон значения.

   — Когда дерево было богом · книга
5. «

   Есть только два успешных способа взаимоотношения с миром: первый — ко всем относиться плохо, второй — хорошо. В любом случае, мир не обманет ваших ожиданий.

   Есть только два успешных способа взаимоотношения с миром: первый — ко всем относиться плохо, второй — хорошо. В любом случае, мир не обманет ваших ожиданий.

   — Послесловие к книгам Джеральда Даррелла · книга
6. «

   Всё известно про роман, и на самом деле читать его совершенно не обязательно: и без того он с нами в виде бесчисленных словесных, образных, идейных цитат. Русский человек с малолетства знает, что чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. У нас у всех дядя честных правил, даже если дяди нет. Однако при всей сугубой индивидуальности подхода к феномену «Онегина» существует всё же единый схематичный его образ. Опять-таки — как с женой. Нет и не может быть определённых рекомендаций, но приблизительно известен образ идеальной супруги: хранит верность, вкусно готовит, не ругается. Так же имеется обобщенный образ великого романа. «Евгений Онегин» — это красивые люди, красивые чувства, красивая жизнь. Подобно тому как Татьяна «влюблялася в обманы и Ричардсона и Руссо», Россия была покорена обманом Пушкина. Кровь и горе разливаются по сюжету «Онегина», а мы ничего не замечаем. Поруганные чувства, разбитые сердца, замужество без любви, безвременная смерть. Это — полноценная трагедия. Но ничего, кроме блаженной улыбки, не появляется при первых же звуках мажорной онегинской строфы.

   Всё известно про роман, и на самом деле читать его совершенно не обязательно: и без того он с нами в виде бесчисленных словесных, образных, идейных цитат. Русский человек с малолетства знает, что чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. У нас у всех дядя честных правил, даже если дяди нет. Однако при всей сугубой индивидуальности подхода к феномену «Онегина» существует всё же единый схематичный его образ. Опять-таки — как с женой. Нет и не может быть определённых рекомендаций, но приблизительно известен образ идеальной супруги: хранит верность, вкусно готовит, не ругается. Так же имеется обобщенный образ великого романа. «Евгений Онегин» — это красивые люди, красивые чувства, красивая жизнь. Подобно тому как Татьяна «влюблялася в обманы и Ричардсона и Руссо», Россия была покорена обманом Пушкина. Кровь и горе разливаются по сюжету «Онегина», а мы ничего не замечаем. Поруганные чувства, разбитые сердца, замужество без любви, безвременная смерть. Это — полноценная трагедия. Но ничего, кроме блаженной улыбки, не появляется при первых же звуках мажорной онегинской строфы.

   — Петр Вайль · книга
7. «

   Школа должна научить не тому, что читать, а тому — как. Особенно — сегодня, когда XXI век предложил книге столь соблазнительный набор альтернатив, что что чтение может выродиться в аристократическое хобби вроде верховой езды или бальных танцев.

   Школа должна научить не тому, что читать, а тому — как. Особенно — сегодня, когда XXI век предложил книге столь соблазнительный набор альтернатив, что что чтение может выродиться в аристократическое хобби вроде верховой езды или бальных танцев.

   — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
8. «

   Опасно не отличать ту действительность, в которой мы живем, от той, в которой мыслим.

   Опасно не отличать ту действительность, в которой мы живем, от той, в которой мыслим.

   — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
9. «

   Даже когда жизнь ужасна, мир прекрасен.

   Даже когда жизнь ужасна, мир прекрасен.
10. «

    Тамара, эстонская жена Довлатова, вспоминает, как, назначая ей по телефону встречу, он описывал себя: «Похож на торговца урюком. Большой, черный, вы сразу испугаетесь».

    Тамара, эстонская жена Довлатова, вспоминает, как, назначая ей по телефону встречу, он описывал себя: «Похож на торговца урюком. Большой, черный, вы сразу испугаетесь».

    — Довлатов и окрестности · книга
11. «

    Зачем нужны книги, если они не отличаются от жизни? Словесность для того и существует, чтобы сгущать речь в поэзию. Вся литература — стихи, включая прозу.

    Зачем нужны книги, если они не отличаются от жизни? Словесность для того и существует, чтобы сгущать речь в поэзию. Вся литература — стихи, включая прозу.

    — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
12. «

    При этом Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным <...>, но его душил обличительский и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.

    При этом Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным <...>, но его душил обличительский и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.

    — Петр Вайль · книга
13. «

    Самое странное в сновидении — не то, что в нем происходит, а с кем. Во сне субъект лишается центра самоидентификации. Это значит, что мы перестаем быть только самим собой. Сквозь истонченное дремой Я просвечивают чужие лица и посторонние обстоятельства. Осчастливленные ветренностью, мы бездумно сливаемся и делимся, как амебы. При этом во сне мы перестаем считаться со всеми грамматическими категориями, включая одушевленность — как на картинах Дали, где вещи совокупляются без смысла и порядка: швейная машинка с зонтиком.

    Самое странное в сновидении — не то, что в нем происходит, а с кем. Во сне субъект лишается центра самоидентификации. Это значит, что мы перестаем быть только самим собой. Сквозь истонченное дремой Я просвечивают чужие лица и посторонние обстоятельства. Осчастливленные ветренностью, мы бездумно сливаемся и делимся, как амебы. При этом во сне мы перестаем считаться со всеми грамматическими категориями, включая одушевленность — как на картинах Дали, где вещи совокупляются без смысла и порядка: швейная машинка с зонтиком.

    — Тени в Нью-Йорке · книга
14. «

    Свобода любви заложила основы российской морали. Естественно, речь идет не о свободе половых отношений: Лопухов и Вера Павловна несколько лет живут в браке, но без интимной близости. Речь идет о свободе выбора душ, о близости интеллектуальной и духовной. Поколения русских людей повторяют заповедь Чернышевского: «Умри, но не давай поцелуя без любви!» Но кто же произносит в романе эту краеугольную сентенцию кодекса чести? Проститутка. Француженка-содержанка Жюли.

    Свобода любви заложила основы российской морали. Естественно, речь идет не о свободе половых отношений: Лопухов и Вера Павловна несколько лет живут в браке, но без интимной близости. Речь идет о свободе выбора душ, о близости интеллектуальной и духовной. Поколения русских людей повторяют заповедь Чернышевского: «Умри, но не давай поцелуя без любви!» Но кто же произносит в романе эту краеугольную сентенцию кодекса чести? Проститутка. Француженка-содержанка Жюли.

    — Петр Вайль · книга
15. «

    Чтение есть частное, портативное, общедоступное, каждодневное счастье — для всех и даром.

    Чтение есть частное, портативное, общедоступное, каждодневное счастье — для всех и даром.

    — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
16. «

    Сергей ненавидел все, что не является литературой. Когда мы только познакомились, я спросил, любит ли он рыбу. Трудно поверить, что невинный вопрос мог вызвать такую бурю. «Безумец, — гремел он, — любить можно Фолкнера».

    Сергей ненавидел все, что не является литературой. Когда мы только познакомились, я спросил, любит ли он рыбу. Трудно поверить, что невинный вопрос мог вызвать такую бурю. «Безумец, — гремел он, — любить можно Фолкнера».

    — Довлатов и окрестности · книга
17. «

    Чтению учат как всему остальному: осваивая азбуку, исследуя связи, понимая цели и оценивая средства, но главное — ставя себя на место автора. Чтобы стать хорошим читателем, надо быть писателем, или — хотя бы — побыть с ним.

    Чтению учат как всему остальному: осваивая азбуку, исследуя связи, понимая цели и оценивая средства, но главное — ставя себя на место автора. Чтобы стать хорошим читателем, надо быть писателем, или — хотя бы — побыть с ним.

    — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
18. «

    У Эраста в повести нет дел, кроме любви. И тут Карамзин постулирует очередную заповедь русской литературы — целомудрие. Вот как описано падение Лизы: «Эраст чувствует в себе трепет — Лиза также, не зная отчего — не зная, что с нею делается... Ах, Лиза, Лиза! Где ангел — хранитель твой? Где твоя невинность?» В самом рискованном месте — одна пунктуация: тире, многоточие, восклицательные знаки. И этому приему было суждено долголетие. Эротика в нашей литературе, за редкими исключениями (бунинские «Тёмные аллеи»), была книжной, головной. Высокая словесность описывала только любовь, оставляя секс анекдотам. Об этом напишет Бродский: «Любовь как акт лишена глагола». Из-за этого появятся Лимонов и многие другие, пытающиеся этот глагол найти. Но не так-то просто побороть традицию любовных описаний при помощи знаков препинания, если она родилась ещё в 1792 году.

    У Эраста в повести нет дел, кроме любви. И тут Карамзин постулирует очередную заповедь русской литературы — целомудрие. Вот как описано падение Лизы: «Эраст чувствует в себе трепет — Лиза также, не зная отчего — не зная, что с нею делается... Ах, Лиза, Лиза! Где ангел — хранитель твой? Где твоя невинность?» В самом рискованном месте — одна пунктуация: тире, многоточие, восклицательные знаки. И этому приему было суждено долголетие. Эротика в нашей литературе, за редкими исключениями (бунинские «Тёмные аллеи»), была книжной, головной. Высокая словесность описывала только любовь, оставляя секс анекдотам. Об этом напишет Бродский: «Любовь как акт лишена глагола». Из-за этого появятся Лимонов и многие другие, пытающиеся этот глагол найти. Но не так-то просто побороть традицию любовных описаний при помощи знаков препинания, если она родилась ещё в 1792 году.

    — Петр Вайль · книга
19. «

    Обмен мнениями полезен только тогда, когда можешь переубедить себя, а не другого. С этой точки зрения Довлатов был худшим из всех возможных собеседников. Он и сам не рассуждал, и другим не давал: при нем всякая концепция стыла на губах, как бараний жир.

    Обмен мнениями полезен только тогда, когда можешь переубедить себя, а не другого. С этой точки зрения Довлатов был худшим из всех возможных собеседников. Он и сам не рассуждал, и другим не давал: при нем всякая концепция стыла на губах, как бараний жир.

    — Довлатов и окрестности · книга
20. «

    Судить о крепостном праве по Радищеву, — наверное, то же самое, что оценивать античное рабство по «Спартаку».

    Судить о крепостном праве по Радищеву, — наверное, то же самое, что оценивать античное рабство по «Спартаку».

    — Петр Вайль · книга