22 цитаты Алексея Константиновича Толстого — избранное

Подборка из 22 цитаты Алексея Константиновича Толстого: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Все в мире ложь! Вся жизнь есть злая шутка, И, если все явленья перебрать И призраки пустые все откинуть, Останется лишь чувственность одна, Любви ничтожный, искаженный снимок, Который иногда, зажмуря очи, Еще принять мы можем за любовь.

   Все в мире ложь! Вся жизнь есть злая шутка, И, если все явленья перебрать И призраки пустые все откинуть, Останется лишь чувственность одна, Любви ничтожный, искаженный снимок, Который иногда, зажмуря очи, Еще принять мы можем за любовь.

   — Дон Жуан · книга
2. «

   Вянет лист, проходит лето, Иней серебрится. Юнкер Шмидт из пистолета Хочет застрелиться. Погоди, безумный! снова Зелень оживится… Юнкер Шмидт! честное слово, Лето возвратится.

   Вянет лист, проходит лето, Иней серебрится. Юнкер Шмидт из пистолета Хочет застрелиться. Погоди, безумный! снова Зелень оживится… Юнкер Шмидт! честное слово, Лето возвратится.
3. «

   Бежать от соблазна волен и должен всякий. Но бойся прельститься на лесть врага рода человеческого.

   Бежать от соблазна волен и должен всякий. Но бойся прельститься на лесть врага рода человеческого.

   — игумен · книга
4. «

   В то самое время, как описанное происходило в тюрьме, Иоанн сидел в своем тереме, мрачный и недовольный. Незнакомое ему чувство мало-помалу им овладело. Чувство это было невольное уважение к Серебряному, которого смелые поступки возмущали его самодержавное сердце, а между тем не подходили под собственные его понятия об измене. Доселе Иоанн встречал или явное своеволие, как в боярах, омрачавших своими раздорами время его малолетства, или гордое непокорство, как в Курбском, или же рабскую низкопоклонность, как во всех окружавших его в настоящее время. Но Серебряный не принадлежал ни к одному из этих разрядов. Он разделял убеждения своего века в божественной неприкосновенности прав Иоанна; он умственно подчинялся этим убеждениям и, более привыкший действовать, чем мыслить, никогда не выходил преднамеренно из повиновения царю, которого считал представителем божией воли на земле. Но несмотря на это, каждый раз, когда он сталкивался с явною несправедливостью, душа его вскипала негодованием, и врожденная прямота брала верх над правилами, принятыми на веру. Он тогда, сам себе на удивление и почти бессознательно, действовал наперекор этим правилам, и на деле выходило совсем не то, что они ему предписывали. Эта благородная непоследовательность противоречила всем понятиям Иоанна о людях и приводила в замешательство его знание человеческого сердца. Откровенность Серебряного, его неподкупное прямодушие и неспособность преследовать личные выгоды были очевидны для самого Иоанна. Он понимал, что Серебряный его не обманет, что можно на него вернее положиться, чем на кого-либо из присяжных опричников, и ему приходило желание приблизить его к себе и сделать из него свое орудие; но вместе с тем он чувствовал, что орудие это, само по себе надежное, может неожиданно ускользнуть из рук его, и при одной мысли о такой возможности расположение его к Серебряному обращалось в ненависть.

   В то самое время, как описанное происходило в тюрьме, Иоанн сидел в своем тереме, мрачный и недовольный. Незнакомое ему чувство мало-помалу им овладело. Чувство это было невольное уважение к Серебряному, которого смелые поступки возмущали его самодержавное сердце, а между тем не подходили под собственные его понятия об измене. Доселе Иоанн встречал или явное своеволие, как в боярах, омрачавших своими раздорами время его малолетства, или гордое непокорство, как в Курбском, или же рабскую низкопоклонность, как во всех окружавших его в настоящее время. Но Серебряный не принадлежал ни к одному из этих разрядов. Он разделял убеждения своего века в божественной неприкосновенности прав Иоанна; он умственно подчинялся этим убеждениям и, более привыкший действовать, чем мыслить, никогда не выходил преднамеренно из повиновения царю, которого считал представителем божией воли на земле. Но несмотря на это, каждый раз, когда он сталкивался с явною несправедливостью, душа его вскипала негодованием, и врожденная прямота брала верх над правилами, принятыми на веру. Он тогда, сам себе на удивление и почти бессознательно, действовал наперекор этим правилам, и на деле выходило совсем не то, что они ему предписывали. Эта благородная непоследовательность противоречила всем понятиям Иоанна о людях и приводила в замешательство его знание человеческого сердца. Откровенность Серебряного, его неподкупное прямодушие и неспособность преследовать личные выгоды были очевидны для самого Иоанна. Он понимал, что Серебряный его не обманет, что можно на него вернее положиться, чем на кого-либо из присяжных опричников, и ему приходило желание приблизить его к себе и сделать из него свое орудие; но вместе с тем он чувствовал, что орудие это, само по себе надежное, может неожиданно ускользнуть из рук его, и при одной мысли о такой возможности расположение его к Серебряному обращалось в ненависть.

   — Князь Серебряный · книга
5. «

   Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна Твои покрывала черты. <...> Мне стан твой понравился тонкий И весь твой задумчивый вид; А смех твой, и грустный и звонкий, С тех пор в моем сердце звучит. <...> И грустно я так засыпаю, И в грезах неведомых сплю... Люблю ли тебя — я не знаю, Но кажется мне, что люблю!

   Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна Твои покрывала черты. <...> Мне стан твой понравился тонкий И весь твой задумчивый вид; А смех твой, и грустный и звонкий, С тех пор в моем сердце звучит. <...> И грустно я так засыпаю, И в грезах неведомых сплю... Люблю ли тебя — я не знаю, Но кажется мне, что люблю!
6. «

   В природе человеческой окрашивать чужие поступки нашим личным расположением к их совершителям.

   В природе человеческой окрашивать чужие поступки нашим личным расположением к их совершителям.
7. «

   Загадочно женское сердце! Ему нравится сегодня, что вчера возбуждало его ненависть!

   Загадочно женское сердце! Ему нравится сегодня, что вчера возбуждало его ненависть!

   — Князь Серебряный · книга
8. «

   Пути творца необъяснимы, Его судеб таинствен ход, Блажен, кто всех сомнений мимо Дорогой светлою идет!

   Пути творца необъяснимы, Его судеб таинствен ход, Блажен, кто всех сомнений мимо Дорогой светлою идет!

   — духи · книга
9. «

   Не знаю сам. Но я с собой был честен И двум идеям вместе не служил. Просторно сердце женщины, напротив; В нем резкие противоречья могут Ужиться рядом. В нём бывает слышен, Среди любви живой и настоящей, Нередко запоздалый отголосок Другой, отжившей, конченной любви. Вины тут нет: подобные явленья В природе женской. Но делиться я И с тенью даже не могу тем сердцем. Которое мне отдалося. В нем Я должен быть один.

   Не знаю сам. Но я с собой был честен И двум идеям вместе не служил. Просторно сердце женщины, напротив; В нем резкие противоречья могут Ужиться рядом. В нём бывает слышен, Среди любви живой и настоящей, Нередко запоздалый отголосок Другой, отжившей, конченной любви. Вины тут нет: подобные явленья В природе женской. Но делиться я И с тенью даже не могу тем сердцем. Которое мне отдалося. В нем Я должен быть один.

   — Дон Жуан · книга
10. «

    Неизлечим недуг Душевный мой. Он разрушает тело — И быстро я, усильям вопреки, Иду к концу. В страданье человек Бывает слаб.

    Неизлечим недуг Душевный мой. Он разрушает тело — И быстро я, усильям вопреки, Иду к концу. В страданье человек Бывает слаб.

    — Борис Годунов · книга
11. «

    Кто этот вор, неслыханный и дерзкий? Селения к нему перебегают — Молвой Москва встревожена — его Нам презирать нельзя! Доколь не сможем Назвать его по имени, он будет Димитрием в глазах толпы! Возможно ль?

    Кто этот вор, неслыханный и дерзкий? Селения к нему перебегают — Молвой Москва встревожена — его Нам презирать нельзя! Доколь не сможем Назвать его по имени, он будет Димитрием в глазах толпы! Возможно ль?

    — Борис Годунов · книга
12. «

    <...> Широкая река, Несущая от края и до края Судов громады, менее ль светла Тем, что ее источники, быть может, В болотах дальних кроются?

    <...> Широкая река, Несущая от края и до края Судов громады, менее ль светла Тем, что ее источники, быть может, В болотах дальних кроются?

    — Борис Годунов · книга
13. «

    Ты словно яблони цветы, Когда их снег покрыл тяжёлый: Стряхнуть тоску не можешь ты, И жизнь тебя погнула долу.

    Ты словно яблони цветы, Когда их снег покрыл тяжёлый: Стряхнуть тоску не можешь ты, И жизнь тебя погнула долу.
14. «

    Не верь мне, друг, когда, в избытке горя Я говорю, что разлюбил тебя, В отлива час не верь измене моря, Оно к земле воротится, любя.

    Не верь мне, друг, когда, в избытке горя Я говорю, что разлюбил тебя, В отлива час не верь измене моря, Оно к земле воротится, любя.
15. «

    Всё пепел, прах, и дым, и тень! О други, призраку не верьте! Когда дохнёт в нежданный день Дыханье тлительное смерти, Мы все поляжем, как хлеба, Серпом подрезанные в нивах, — Прими усопшего раба, Господь, в селениях счастливых! Иду в незнаемый я путь, Иду меж страха и надежды; Мой взор угас, остыла грудь, Не внемлет слух, сомкнуты вежды; Лежу безгласен, недвижим, Не слышу братского рыданья, И от кадила синий дым Не мне струит благоуханье; Но вечным сном пока я сплю, Моя любовь не умирает, И ею, братья, вас молю, Да каждый к Господу взывает: Господь! В тот день, когда труба Вострубит мира преставление, — Прими усопшего раба В твои блаженные селенья!

    Всё пепел, прах, и дым, и тень! О други, призраку не верьте! Когда дохнёт в нежданный день Дыханье тлительное смерти, Мы все поляжем, как хлеба, Серпом подрезанные в нивах, — Прими усопшего раба, Господь, в селениях счастливых! Иду в незнаемый я путь, Иду меж страха и надежды; Мой взор угас, остыла грудь, Не внемлет слух, сомкнуты вежды; Лежу безгласен, недвижим, Не слышу братского рыданья, И от кадила синий дым Не мне струит благоуханье; Но вечным сном пока я сплю, Моя любовь не умирает, И ею, братья, вас молю, Да каждый к Господу взывает: Господь! В тот день, когда труба Вострубит мира преставление, — Прими усопшего раба В твои блаженные селенья!
16. «

    Хотя подвижная впечатлительность Иоанна и побуждала его иногда отказываться от кровавых дел своих и предаваться раскаянию, но то были исключения; в обыкновенное же время он был проникнут сознанием своей непогрешимости, верил твердо в божественное начало своей власти и ревниво охранял ее от посторонних посягательств; а посягательством казалось ему всякое, даже молчаливое осуждение. Так случилось и теперь. Мысль простить Серебряного мелькнула в душе его, но тотчас же уступила место убеждению, что Никита Романович принадлежит к числу людей, которых не должно терпеть в государстве.

    Хотя подвижная впечатлительность Иоанна и побуждала его иногда отказываться от кровавых дел своих и предаваться раскаянию, но то были исключения; в обыкновенное же время он был проникнут сознанием своей непогрешимости, верил твердо в божественное начало своей власти и ревниво охранял ее от посторонних посягательств; а посягательством казалось ему всякое, даже молчаливое осуждение. Так случилось и теперь. Мысль простить Серебряного мелькнула в душе его, но тотчас же уступила место убеждению, что Никита Романович принадлежит к числу людей, которых не должно терпеть в государстве.

    — Князь Серебряный · книга
17. «

    Иллюзия, производимая искусством, не должна быть иллюзией полного обмана.

    Иллюзия, производимая искусством, не должна быть иллюзией полного обмана.
18. «

    Палачей! Поставить плаху здесь, перед крыльцом! Здесь, предо мной! Сейчас! Я слишком долго Мироволил вам!

    Палачей! Поставить плаху здесь, перед крыльцом! Здесь, предо мной! Сейчас! Я слишком долго Мироволил вам!

    — Царь Федор Иоаннович · книга
19. «

    К чему душа, когда любовь погибла! Теперь мне боле нечего терять - И смерть и ад на бой я вызываю!

    К чему душа, когда любовь погибла! Теперь мне боле нечего терять - И смерть и ад на бой я вызываю!

    — Дон Жуан · книга
20. «

    Ехал Серебряный, понуря голову, и среди его мрачных дум, среди самой безнадежности светило ему, как дальняя заря, одно утешительное чувство. То было сознание, что он в жизни исполнил долг свой, насколько позволило ему умение, что он шел прямою дорогой и ни разу не уклонился от нее умышленно. Драгоценное чувство, которое, среди скорби и бед, как неотъемлемое сокровище, живет в сердце честного человека и пред которым все блага мира, все, что составляет цель людских стремлений, – есть прах и ничто!

    Ехал Серебряный, понуря голову, и среди его мрачных дум, среди самой безнадежности светило ему, как дальняя заря, одно утешительное чувство. То было сознание, что он в жизни исполнил долг свой, насколько позволило ему умение, что он шел прямою дорогой и ни разу не уклонился от нее умышленно. Драгоценное чувство, которое, среди скорби и бед, как неотъемлемое сокровище, живет в сердце честного человека и пред которым все блага мира, все, что составляет цель людских стремлений, – есть прах и ничто!

    — Князь Серебряный · книга