48 цитат Алексея Константиновича Толстого — подборка на все случаи

Подборка из 48 цитат Алексея Константиновича Толстого: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Не знаю сам. Но я с собой был честен И двум идеям вместе не служил. Просторно сердце женщины, напротив; В нем резкие противоречья могут Ужиться рядом. В нём бывает слышен, Среди любви живой и настоящей, Нередко запоздалый отголосок Другой, отжившей, конченной любви. Вины тут нет: подобные явленья В природе женской. Но делиться я И с тенью даже не могу тем сердцем. Которое мне отдалося. В нем Я должен быть один.

   Не знаю сам. Но я с собой был честен И двум идеям вместе не служил. Просторно сердце женщины, напротив; В нем резкие противоречья могут Ужиться рядом. В нём бывает слышен, Среди любви живой и настоящей, Нередко запоздалый отголосок Другой, отжившей, конченной любви. Вины тут нет: подобные явленья В природе женской. Но делиться я И с тенью даже не могу тем сердцем. Которое мне отдалося. В нем Я должен быть один.

   — Дон Жуан · книга
2. «

   В то самое время, как описанное происходило в тюрьме, Иоанн сидел в своем тереме, мрачный и недовольный. Незнакомое ему чувство мало-помалу им овладело. Чувство это было невольное уважение к Серебряному, которого смелые поступки возмущали его самодержавное сердце, а между тем не подходили под собственные его понятия об измене. Доселе Иоанн встречал или явное своеволие, как в боярах, омрачавших своими раздорами время его малолетства, или гордое непокорство, как в Курбском, или же рабскую низкопоклонность, как во всех окружавших его в настоящее время. Но Серебряный не принадлежал ни к одному из этих разрядов. Он разделял убеждения своего века в божественной неприкосновенности прав Иоанна; он умственно подчинялся этим убеждениям и, более привыкший действовать, чем мыслить, никогда не выходил преднамеренно из повиновения царю, которого считал представителем божией воли на земле. Но несмотря на это, каждый раз, когда он сталкивался с явною несправедливостью, душа его вскипала негодованием, и врожденная прямота брала верх над правилами, принятыми на веру. Он тогда, сам себе на удивление и почти бессознательно, действовал наперекор этим правилам, и на деле выходило совсем не то, что они ему предписывали. Эта благородная непоследовательность противоречила всем понятиям Иоанна о людях и приводила в замешательство его знание человеческого сердца. Откровенность Серебряного, его неподкупное прямодушие и неспособность преследовать личные выгоды были очевидны для самого Иоанна. Он понимал, что Серебряный его не обманет, что можно на него вернее положиться, чем на кого-либо из присяжных опричников, и ему приходило желание приблизить его к себе и сделать из него свое орудие; но вместе с тем он чувствовал, что орудие это, само по себе надежное, может неожиданно ускользнуть из рук его, и при одной мысли о такой возможности расположение его к Серебряному обращалось в ненависть.

   В то самое время, как описанное происходило в тюрьме, Иоанн сидел в своем тереме, мрачный и недовольный. Незнакомое ему чувство мало-помалу им овладело. Чувство это было невольное уважение к Серебряному, которого смелые поступки возмущали его самодержавное сердце, а между тем не подходили под собственные его понятия об измене. Доселе Иоанн встречал или явное своеволие, как в боярах, омрачавших своими раздорами время его малолетства, или гордое непокорство, как в Курбском, или же рабскую низкопоклонность, как во всех окружавших его в настоящее время. Но Серебряный не принадлежал ни к одному из этих разрядов. Он разделял убеждения своего века в божественной неприкосновенности прав Иоанна; он умственно подчинялся этим убеждениям и, более привыкший действовать, чем мыслить, никогда не выходил преднамеренно из повиновения царю, которого считал представителем божией воли на земле. Но несмотря на это, каждый раз, когда он сталкивался с явною несправедливостью, душа его вскипала негодованием, и врожденная прямота брала верх над правилами, принятыми на веру. Он тогда, сам себе на удивление и почти бессознательно, действовал наперекор этим правилам, и на деле выходило совсем не то, что они ему предписывали. Эта благородная непоследовательность противоречила всем понятиям Иоанна о людях и приводила в замешательство его знание человеческого сердца. Откровенность Серебряного, его неподкупное прямодушие и неспособность преследовать личные выгоды были очевидны для самого Иоанна. Он понимал, что Серебряный его не обманет, что можно на него вернее положиться, чем на кого-либо из присяжных опричников, и ему приходило желание приблизить его к себе и сделать из него свое орудие; но вместе с тем он чувствовал, что орудие это, само по себе надежное, может неожиданно ускользнуть из рук его, и при одной мысли о такой возможности расположение его к Серебряному обращалось в ненависть.

   — Князь Серебряный · книга
3. «

   Святые братья глупы. Человек Молиться волен как ему угодно. Не влезешь силой в совесть никому И никого не вгонишь в рай дубиной.

   Святые братья глупы. Человек Молиться волен как ему угодно. Не влезешь силой в совесть никому И никого не вгонишь в рай дубиной.

   — Дон Жуан · книга
4. «

   Когда, шумя, в морскую бурю волны Грозят корабль со грузом поглотить, Безумен тот, кто из своих сокровищ Не бросит часть, чтоб целое спасти. Часть прав моих в пучину я бросаю, Но мой корабль от гибели спасаю!

   Когда, шумя, в морскую бурю волны Грозят корабль со грузом поглотить, Безумен тот, кто из своих сокровищ Не бросит часть, чтоб целое спасти. Часть прав моих в пучину я бросаю, Но мой корабль от гибели спасаю!

   — Борис Годунов · книга
5. «

   Колокольчики мои, Цветики степные! Что глядите на меня, Темно-голубые? И о чем звените вы В день веселый мая, Средь некошенной травы Головой качая?

   Колокольчики мои, Цветики степные! Что глядите на меня, Темно-голубые? И о чем звените вы В день веселый мая, Средь некошенной травы Головой качая?
6. «

   Загадочно женское сердце! Ему нравится сегодня, что вчера возбуждало его ненависть!

   Загадочно женское сердце! Ему нравится сегодня, что вчера возбуждало его ненависть!

   — Князь Серебряный · книга
7. «

   Есть нам, конь, с тобой простор! Мир забывши тесный, Мы летим во весь опор К цели неизвестной! Чем окончится наш бег? Радостью ль? кручиной? Знать не может человек - Знает бог единый!..

   Есть нам, конь, с тобой простор! Мир забывши тесный, Мы летим во весь опор К цели неизвестной! Чем окончится наш бег? Радостью ль? кручиной? Знать не может человек - Знает бог единый!..
8. «

   ... драматический артист должен в исполнении воздерживаться от всего, что не составляет сущность его роли, но тщательно отыскивать и воспроизводить все ее типические черты. Его игра должна быть согласна с природой, но не быть её повторением. Нет сомнения, что Юлию Кесарю случалось иногда кашлять и чихать, как и всем другим смертным, и художник, который в его роли вздумал бы кашлять и чихать, не отступил бы от природы, но он своим реализмом умалил бы идею Юлия Кесаря, ибо его сущность состояла не в чиханье, которое он разделял и с другими римлянами, но в чертах, ему одному принадлежащих.

   ... драматический артист должен в исполнении воздерживаться от всего, что не составляет сущность его роли, но тщательно отыскивать и воспроизводить все ее типические черты. Его игра должна быть согласна с природой, но не быть её повторением. Нет сомнения, что Юлию Кесарю случалось иногда кашлять и чихать, как и всем другим смертным, и художник, который в его роли вздумал бы кашлять и чихать, не отступил бы от природы, но он своим реализмом умалил бы идею Юлия Кесаря, ибо его сущность состояла не в чиханье, которое он разделял и с другими римлянами, но в чертах, ему одному принадлежащих.
9. «

   Какая сладость в жизни сей Земной печали непричастна? Чьё ожиданье не напрасно? И где счастливый меж людей? Всё то превратно, всё ничтожно, Что мы с трудом приобрели, — Какая слава на земли Стоит тверда и непреложна? Всё пепел, призрак, тень и дым, Исчезнет всё как вихорь пыльный, И перед смертью мы стоим И безоружны и бессильны. Рука могучего слаба, Ничтожны царские веленья — Прими усопшего раба, Господь, в блаженные селенья! Как ярый витязь смерть нашла, Меня как хищник низложила, Свой зев разинула могила И всё житейское взяла. Спасайтесь, сродники и чада, Из гроба к вам взываю я, Спасайтесь, братья и друзья, Да не узрите пламень ада! Вся жизнь есть царство суеты, И, дуновенье смерти чуя, Мы увядаем, как цветы, — Почто же мы мятемся всуе? Престолы наши суть гроба, Чертоги наши — разрушенье, — Прими усопшего раба, Господь, в блаженные селенья! Средь груды тлеющих костей Кто царь? кто раб? судья иль воин? Кто царства божия достоин? И кто отверженный злодей? О братья, где сребро и злато? Где сонмы многие рабов? Среди неведомых гробов Кто есть убогий, кто богатый? Всё пепел, дым, и пыль, и прах, Всё призрак, тень и привиденье — Лишь у тебя на небесах, Господь, и пристань и спасенье! Исчезнет всё, что было плоть, Величье наше будет тленье — Прими усопшего, Господь, В твои блаженные селенья! И ты, предстательница всем! И ты, заступница скорбящим! К тебе о брате, здесь лежащем, К тебе, святая, вопием!

   Какая сладость в жизни сей Земной печали непричастна? Чьё ожиданье не напрасно? И где счастливый меж людей? Всё то превратно, всё ничтожно, Что мы с трудом приобрели, — Какая слава на земли Стоит тверда и непреложна? Всё пепел, призрак, тень и дым, Исчезнет всё как вихорь пыльный, И перед смертью мы стоим И безоружны и бессильны. Рука могучего слаба, Ничтожны царские веленья — Прими усопшего раба, Господь, в блаженные селенья! Как ярый витязь смерть нашла, Меня как хищник низложила, Свой зев разинула могила И всё житейское взяла. Спасайтесь, сродники и чада, Из гроба к вам взываю я, Спасайтесь, братья и друзья, Да не узрите пламень ада! Вся жизнь есть царство суеты, И, дуновенье смерти чуя, Мы увядаем, как цветы, — Почто же мы мятемся всуе? Престолы наши суть гроба, Чертоги наши — разрушенье, — Прими усопшего раба, Господь, в блаженные селенья! Средь груды тлеющих костей Кто царь? кто раб? судья иль воин? Кто царства божия достоин? И кто отверженный злодей? О братья, где сребро и злато? Где сонмы многие рабов? Среди неведомых гробов Кто есть убогий, кто богатый? Всё пепел, дым, и пыль, и прах, Всё призрак, тень и привиденье — Лишь у тебя на небесах, Господь, и пристань и спасенье! Исчезнет всё, что было плоть, Величье наше будет тленье — Прими усопшего, Господь, В твои блаженные селенья! И ты, предстательница всем! И ты, заступница скорбящим! К тебе о брате, здесь лежащем, К тебе, святая, вопием!
10. «

    Но в смысле долга, признаваемого человеком над самим собой и обрекающего его, в случае нарушения, собственному презрению, чувство чести, слава богу, у нас уцелело.

    Но в смысле долга, признаваемого человеком над самим собой и обрекающего его, в случае нарушения, собственному презрению, чувство чести, слава богу, у нас уцелело.
11. «

    ...тяжело не упасть в такое время, когда все понятия извращаются, когда низость называется добродетелью, предательство входит в закон, а самая честь и человеческое достоинство почитаются преступным нарушением долга!

    ...тяжело не упасть в такое время, когда все понятия извращаются, когда низость называется добродетелью, предательство входит в закон, а самая честь и человеческое достоинство почитаются преступным нарушением долга!

    — Князь Серебряный · книга
12. «

    К чему душа, когда любовь погибла! Теперь мне боле нечего терять - И смерть и ад на бой я вызываю!

    К чему душа, когда любовь погибла! Теперь мне боле нечего терять - И смерть и ад на бой я вызываю!

    — Дон Жуан · книга
13. «

    Правду сказать недолго, да говорить-то надо умеючи.

    Правду сказать недолго, да говорить-то надо умеючи.

    — Борис Федорович Годунов · книга
14. «

    И Фёдор, с верным чутьём высокой души, узнающей другую высокую душу, не ошибается в Шуйском, когда не требует от него ни клятвы, ни целования иконы, а говорит: Скажи по чести мне. По чести только, И слова твоего с меня довольно!

    И Фёдор, с верным чутьём высокой души, узнающей другую высокую душу, не ошибается в Шуйском, когда не требует от него ни клятвы, ни целования иконы, а говорит: Скажи по чести мне. По чести только, И слова твоего с меня довольно!
15. «

    День был светлый, солнечный, один из тех дней, когда вся природа дышит чем-то праздничным, цветы кажутся ярче, небо голубее, вдали прозрачными струями зыблется воздух, и человеку делается так легко, как будто бы душа его сама перешла в природу, и трепещет на каждом листе, и качается на каждой былинке.

    День был светлый, солнечный, один из тех дней, когда вся природа дышит чем-то праздничным, цветы кажутся ярче, небо голубее, вдали прозрачными струями зыблется воздух, и человеку делается так легко, как будто бы душа его сама перешла в природу, и трепещет на каждом листе, и качается на каждой былинке.

    — Князь Серебряный · книга
16. «

    Пути творца необъяснимы, Его судеб таинствен ход, Блажен, кто всех сомнений мимо Дорогой светлою идет!

    Пути творца необъяснимы, Его судеб таинствен ход, Блажен, кто всех сомнений мимо Дорогой светлою идет!

    — духи · книга
17. «

    Я силен довольно, чтоб не бояться милостивым быть.

    Я силен довольно, чтоб не бояться милостивым быть.

    — Борис Годунов · книга
18. «

    Мы ездили с ним вместе по Европе; Не пропустил нигде он никого; Что город, то интрига, а в иных По десяти, по двадцати случалось. Уж я ему, бывало, говорю: «Сеньор, остепенитесь!» Так вот нет же! Вот так и прет его в интриги, право; И точно будто ищет он чего-то; Попробует одной, давай другую! Как будто женщины не все равны. Ведь, согласитеся, отцы святые, У курицы один и тот же вкус, Что с черным ли хохлом она, что с белым!

    Мы ездили с ним вместе по Европе; Не пропустил нигде он никого; Что город, то интрига, а в иных По десяти, по двадцати случалось. Уж я ему, бывало, говорю: «Сеньор, остепенитесь!» Так вот нет же! Вот так и прет его в интриги, право; И точно будто ищет он чего-то; Попробует одной, давай другую! Как будто женщины не все равны. Ведь, согласитеся, отцы святые, У курицы один и тот же вкус, Что с черным ли хохлом она, что с белым!

    — Лепорелло · книга
19. «

    Но здесь случилось, что случается иногда с людьми, привыкшими играть с другими как с пешками: они в своих сметах слишком дешево ставят нравственное чувство человека и расчёт их бывает неверен.

    Но здесь случилось, что случается иногда с людьми, привыкшими играть с другими как с пешками: они в своих сметах слишком дешево ставят нравственное чувство человека и расчёт их бывает неверен.
20. «

    <...> Широкая река, Несущая от края и до края Судов громады, менее ль светла Тем, что ее источники, быть может, В болотах дальних кроются?

    <...> Широкая река, Несущая от края и до края Судов громады, менее ль светла Тем, что ее источники, быть может, В болотах дальних кроются?

    — Борис Годунов · книга