— Искусство требует жертв? — Нет, не должно, это неправильно. Искусство должно быть легким, веселым, доставлять наслаждение, радость, а если обязательны жертвы — нет, не искусство это: я так считаю...
Нет секрета крепкого брака. Надо любить. Надо, чтобы было искреннее желание сделать для человека что-то приятное. Надо, чтобы не виделось возможности существовать без этого человека. Вот и всё, больше ничего не нужно. И тогда будет брак навсегда.
В театре одну роль можно сыграть с блеском, а следующую — провалить. Уже потом, когда ты начинаешь владеть профессией, сцена принимает тебя, да и ты более правильно рассчитываешь свои силы.
Сами посудите, ну какой из Жени Лукашина герой? Сделал девушке предложение, а спустя несколько часов бросил ее и влюбился в другую. Разве это красивый поступок? Он ведь и сам несчастный человек, который не может устроиться в жизни, и других делает несчастными. После премьеры «Иронии» меня вдруг стали узнавать на улицах и в магазинах, везде куда бы я не пошел. Сначала это очень радовало – приятно все-таки в одно прекрасное утро проснуться знаменитым. Но потом стало как-то неуютно, неудобно. Абсолютно незнакомые мне люди стали предлагать вместе сходить в баньку, пивка попить, а женщины задавали вопрос: как я мог предать свою невесту? Мой киногерой Женя Лукашин и я на время стали неотделимы друг от друга и мне это не нравилось!
Этот фильм поставил крест на моей карьере. Все считают меня алкоголиком, хоть в действительности спиртного я не люблю, а баню просто не-на-ви-жу! Я этот фильм уже не смотрел лет двадцать. Это насилие над зрителем, когда его показывают в Новогоднюю ночь.
Мои родители всю блокаду провели в Ленинграде. Я очень многое, конечно, помню. И блокаду помню, и как родители месяцами ничего не ели. Меня это очень удивляло. Нам приносили кое-что: клей столярный, какие-то кишки. Папа у меня инвалид, он на фронте не был. Он был в городе, работал. И мама работала. И я решил, что они, наверное, едят на работе. Однажды я попросил взять меня с собой на завод имени Макса Гельца, где они работали. Там выпускали детали для танков и орудий. Я проследил, что они там не едят ничего, и что там вообще никто ничего не ест. Там не бывает обеденных перерывов. Я помню своё впечатление. Я пришел домой и разрыдался. Сняли блокаду и родители тут же уехали. Нужно было дожидаться катера. Ждали в толпе. Наконец наступила наша очередь, подошел очередной катер. Мы стали садиться в него, и выяснилось, что маму с сестрой пускают, а нас с отцом нет: уже нельзя, переполнено. Мама сказала: «Тогда и мы не поплывем, будем ждать следующего». Катер уехал и на середине Невы его разбомбили. Прямое попадание. Это тоже впечатление, которое вряд ли когда-нибудь забудется, потому что это было на моих глазах.
Мы так бесстыдно подражаем американцам! Боевики, драки, бесконечный экшн. Кино стало бесчувственное, бессердечное. Это не русское искусство. Его мы забросили совершенно. У советского кино было своё лицо, а сейчас его взяли, повернули затылком и нарисовали на нём американскую физиономию.
— Вас невозможно встретить ни на какой тусовке — принципиально туда не ходите? — Тут никакого принципа нет, просто противно. Не люблю этого... — Ярмарка тщеславия? — Понимаете, когда кичатся украденными деньгами или когда в нищей стране хвастают, может быть, даже праведно заработанными — по-моему, это неприлично, и зачем же я буду в этом участвовать?
У меня ко всему в жизни такое отношение: всё, что «пере» — всё плохо. Когда в картах перебор в очко, когда играют, — это плохо. Когда перебор в чувствах. Во всём в нашей жизни перебор, это плохо. Мне кажется, с «Иронией судьбы» случился перебор. Я перестал любить этот фильм и не очень понимаю зрителей, которые смотрят это по двадцать раз.