38 цитат Анны Ривелотэ — коротко и по делу

Подборка из 38 цитат Анны Ривелотэ: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   С тобой было что-то, чего не было ни до, ни после.

   С тобой было что-то, чего не было ни до, ни после.

   — Река Найкеле · книга
2. «

   Будет день, я привыкну к тебе, Ты привыкнешь к моим мужчинам, И к болезненной худобе, И к слезам моим беспричинным, И к тому, что я много знаю, И к тому, что я много пью, Что не складываю — вычитаю Жизнь свою. Будет день, надо лишь дожить. Сев на пряничного коня, Ты беспечно сможешь кружить По кругам карусели звездной. Станет просто любить меня. Очень просто. И очень поздно.

   Будет день, я привыкну к тебе, Ты привыкнешь к моим мужчинам, И к болезненной худобе, И к слезам моим беспричинным, И к тому, что я много знаю, И к тому, что я много пью, Что не складываю — вычитаю Жизнь свою. Будет день, надо лишь дожить. Сев на пряничного коня, Ты беспечно сможешь кружить По кругам карусели звездной. Станет просто любить меня. Очень просто. И очень поздно.
3. «

   Слишком сильна была инерция той первой ночи, как если бы нескончаемая взрывная волна продолжала катиться сквозь годы. Это был вечный двигатель: Матильда не могла забыть Кая и потому отдавалась Юлию; Матильда раз за разом отдавалась Юлию и потому не имела шансов забыть Кая.

   Слишком сильна была инерция той первой ночи, как если бы нескончаемая взрывная волна продолжала катиться сквозь годы. Это был вечный двигатель: Матильда не могла забыть Кая и потому отдавалась Юлию; Матильда раз за разом отдавалась Юлию и потому не имела шансов забыть Кая.

   — Книга блаженств · книга
4. «

   Наше солнце так быстро прошло зенит, словно любовь — бабочка-поденка, проживающая жизнь за световой день.

   Наше солнце так быстро прошло зенит, словно любовь — бабочка-поденка, проживающая жизнь за световой день.

   — Книга блаженств · книга
5. «

   Узы рвутся. Одни, тонкие, непросные, — сразу и незаметно, как паутина. Другие лопаются звонко, как гитарная струна. Самые прочные исподволь точит время. Они истираются, подобно пеньковой веревке, и наконец не выдерживают, и тогда можно почувствовать, как сердце обрывается в бездонный колодец.

   Узы рвутся. Одни, тонкие, непросные, — сразу и незаметно, как паутина. Другие лопаются звонко, как гитарная струна. Самые прочные исподволь точит время. Они истираются, подобно пеньковой веревке, и наконец не выдерживают, и тогда можно почувствовать, как сердце обрывается в бездонный колодец.

   — Река Найкеле · книга
6. «

   Просто её любовь стала чуть горче, словно в неё долили морской воды.

   Просто её любовь стала чуть горче, словно в неё долили морской воды.

   — Книга блаженств · книга
7. «

   Послушай: шаги мои странно и гулко и остро звучат в глубине переулка, от стен отражаясь болезненным эхом, серебряным смехом. качаясь на пьяных своих каблучках, куда я такая? — не знаю, не знаю, мой голод, мой страх. как ангел барочный, наивной любовью моей позолочен, убийственный мой. однажды тебе станет жаль этой ночи, всех этих ночей не со мной. послушай: шаги мои дальше и тише и глуше, сырой акварелью, размытою тушью становится мой силуэт. я таю, и воздух меня растворяет, и вот меня нет. есть город, деревья, дома и витрины, и странные надписи на осетрином, фигурная скобка моста. и до отупенья, кругами, часами, вот женщина с темными волосами, догнал, обернулась, простите. не та. не знаешь, теряешь, по капле теряешь, по капле, как кровь. не чувствуешь, я из тебя вытекаю, не видишь, не спросишь, куда я такая, и сколько шагов моих гулких и острых до точки, где мир превращается в остров, не обитаемый мной — огромный, прекрасный, волшебный, холодный, ненужный, пустой.

   Послушай: шаги мои странно и гулко и остро звучат в глубине переулка, от стен отражаясь болезненным эхом, серебряным смехом. качаясь на пьяных своих каблучках, куда я такая? — не знаю, не знаю, мой голод, мой страх. как ангел барочный, наивной любовью моей позолочен, убийственный мой. однажды тебе станет жаль этой ночи, всех этих ночей не со мной. послушай: шаги мои дальше и тише и глуше, сырой акварелью, размытою тушью становится мой силуэт. я таю, и воздух меня растворяет, и вот меня нет. есть город, деревья, дома и витрины, и странные надписи на осетрином, фигурная скобка моста. и до отупенья, кругами, часами, вот женщина с темными волосами, догнал, обернулась, простите. не та. не знаешь, теряешь, по капле теряешь, по капле, как кровь. не чувствуешь, я из тебя вытекаю, не видишь, не спросишь, куда я такая, и сколько шагов моих гулких и острых до точки, где мир превращается в остров, не обитаемый мной — огромный, прекрасный, волшебный, холодный, ненужный, пустой.

   — Река Найкеле · книга
8. «

   Напомни мне, что слово — серебро; и пусть твои серебряные пули догонят недобитую меня.

   Напомни мне, что слово — серебро; и пусть твои серебряные пули догонят недобитую меня.

   — Река Найкеле · книга
9. «

   Жаль всех непостижимо добрых людей, наносящих друг другу смертельные раны, страшные, сабельные, незаживающие, просто потому, что они люди.

   Жаль всех непостижимо добрых людей, наносящих друг другу смертельные раны, страшные, сабельные, незаживающие, просто потому, что они люди.

   — Река Найкеле · книга
10. «

    Пи*дец. Родишь ребенка, а он поэт. Ты его кормишь грудью, на руках носишь в туалет, когда у него жар, тратишь на него все деньги и всё свободное время. Мечтаешь, что будет у него школа с золотой медалью, работа интересная, красивый автомобиль, веселая свадьба, трое детишек и собака. А он, с*ка, вырастает поэтом, и всё у него плохо. И он пьет горькую и пишет грустные стихи, а тебе уже шестьдесят, и ты уже отдал ему всё, что у тебя было, и больше у тебя ничего нет. А он пишет и пишет, с*ка, а ты читаешь и плачешь.

    Пи*дец. Родишь ребенка, а он поэт. Ты его кормишь грудью, на руках носишь в туалет, когда у него жар, тратишь на него все деньги и всё свободное время. Мечтаешь, что будет у него школа с золотой медалью, работа интересная, красивый автомобиль, веселая свадьба, трое детишек и собака. А он, с*ка, вырастает поэтом, и всё у него плохо. И он пьет горькую и пишет грустные стихи, а тебе уже шестьдесят, и ты уже отдал ему всё, что у тебя было, и больше у тебя ничего нет. А он пишет и пишет, с*ка, а ты читаешь и плачешь.
11. «

    Я живу в стране незаданных вопросов. Как кот или там, кролик. Практически все, что я о себе узнаю, — из чужих уст.

    Я живу в стране незаданных вопросов. Как кот или там, кролик. Практически все, что я о себе узнаю, — из чужих уст.

    — Река Найкеле · книга
12. «

    Обладание невозможно никем и ничем. К чему бы ни стремился человек, что бы ни завоевывал, чего бы ни желал страстно, эта страсть всегда одна и та же. Владеть. Мы хотим обладать знаниями, силой, властью, талантом, деньгами, друг другом, хотим иметь семью, любовь, дружескую поддержку. Все равно, получим ли мы желаемое от рождения, заработаем тяжким трудом, дождемся, выклянчим, дотянемся и схватим, догоним и отберем, — мы не сможем владеть этим долго. Жизнь будет вести нас от потери к потере, тыча в каждую носом: обладание невозможно. Здесь, в этом мире, ничто не может быть нашим, кроме нас самих. Наши дети вырастут и покинут нас, наши подвиги забудутся, наши любовные истории закончатся. Есть только один способ мириться с таким положением вещей: раз и навсегда приучить себя к мысли, что все данное нам — в нашем временном пользовании, и радоваться этому надо сегодня.

    Обладание невозможно никем и ничем. К чему бы ни стремился человек, что бы ни завоевывал, чего бы ни желал страстно, эта страсть всегда одна и та же. Владеть. Мы хотим обладать знаниями, силой, властью, талантом, деньгами, друг другом, хотим иметь семью, любовь, дружескую поддержку. Все равно, получим ли мы желаемое от рождения, заработаем тяжким трудом, дождемся, выклянчим, дотянемся и схватим, догоним и отберем, — мы не сможем владеть этим долго. Жизнь будет вести нас от потери к потере, тыча в каждую носом: обладание невозможно. Здесь, в этом мире, ничто не может быть нашим, кроме нас самих. Наши дети вырастут и покинут нас, наши подвиги забудутся, наши любовные истории закончатся. Есть только один способ мириться с таким положением вещей: раз и навсегда приучить себя к мысли, что все данное нам — в нашем временном пользовании, и радоваться этому надо сегодня.

    — Книга блаженств · книга
13. «

    Умирать приходится так часто, а жить так редко.

    Умирать приходится так часто, а жить так редко.

    — Книга блаженств · книга
14. «

    ... Желаем, чтоб только страсти, чтоб только цунами, чтоб только тоннами и вагонами, чтобы полными обоймами, чтобы атомными взрывами и миллионами. И при этом лично себе внушаем только жалость и отвращение, ..., потому что никто не может дать больше, чем имеет...

    ... Желаем, чтоб только страсти, чтоб только цунами, чтоб только тоннами и вагонами, чтобы полными обоймами, чтобы атомными взрывами и миллионами. И при этом лично себе внушаем только жалость и отвращение, ..., потому что никто не может дать больше, чем имеет...

    — Река Найкеле · книга
15. «

    И кому сейчас светит мое полоумное солнце?... Кому дышит в лицо сладким, трупно-ягодным запахом «ягуара», таким мерзким, словно его рвало падалью?... Разлуку легче пережить, если говорить себе, что это всего лишь гастроли — такое волнительное слово. Гастроли. Тур. Гостиница, вписка, палатка. Я не поздравлю тебя с днем рождения, и в который раз не увижу Коктебель. И вообще, время — это так странно. Твоей дочери уже пятнадцать, и я не поручусь, что ее нет среди моих френд-офф. И я никогда не скажу ей, утирая старческую слезу, — Наденька, помнишь, каких зайчиков я тебе шила? Я даже не узнаю, дарил ли ты ей этих зайчиков или, пожираемый виной, выбрасывал в ближайший контейнер. Надя, пришли мне удаленный коммент. Я ненавижу всех детей этого мира за то, что ни один из них не назовет меня мамой. За то, что все мои любови умрут вместе со мной. За свой кромешный, безвыходный эгоизм.

    И кому сейчас светит мое полоумное солнце?... Кому дышит в лицо сладким, трупно-ягодным запахом «ягуара», таким мерзким, словно его рвало падалью?... Разлуку легче пережить, если говорить себе, что это всего лишь гастроли — такое волнительное слово. Гастроли. Тур. Гостиница, вписка, палатка. Я не поздравлю тебя с днем рождения, и в который раз не увижу Коктебель. И вообще, время — это так странно. Твоей дочери уже пятнадцать, и я не поручусь, что ее нет среди моих френд-офф. И я никогда не скажу ей, утирая старческую слезу, — Наденька, помнишь, каких зайчиков я тебе шила? Я даже не узнаю, дарил ли ты ей этих зайчиков или, пожираемый виной, выбрасывал в ближайший контейнер. Надя, пришли мне удаленный коммент. Я ненавижу всех детей этого мира за то, что ни один из них не назовет меня мамой. За то, что все мои любови умрут вместе со мной. За свой кромешный, безвыходный эгоизм.

    — Река Найкеле · книга
16. «

    Вы в моем сердце клеймо раскаленное, Я в вашей памяти кошка влюбленная.. Время пройдет, вы оружие сложите, Сами придете и сами предложите..

    Вы в моем сердце клеймо раскаленное, Я в вашей памяти кошка влюбленная.. Время пройдет, вы оружие сложите, Сами придете и сами предложите..
17. «

    Если бы меня попросили изобразить на рисунке всю прожитую мною жизнь, я нарисовала бы кучу надкусанных конфет без фантиков. Я искала ту, с моей любимой начинкой. Искала так, как делаю всё, за что ни возьмусь: быстро, жадно и бестолково. И вот, остановившись, я думаю: а существует ли та конфета, или я просто терпеть не могу сладкое?…

    Если бы меня попросили изобразить на рисунке всю прожитую мною жизнь, я нарисовала бы кучу надкусанных конфет без фантиков. Я искала ту, с моей любимой начинкой. Искала так, как делаю всё, за что ни возьмусь: быстро, жадно и бестолково. И вот, остановившись, я думаю: а существует ли та конфета, или я просто терпеть не могу сладкое?…

    — Река Найкеле · книга
18. «

    Я хочу заболеть. Очень сильно. А лучше — смертельно. Чтобы видеть твой страх. Чтоб тобой завладеть безраздельно. Таять воском. Песком Уходить сквозь любимые пальцы, Чтобы, жаждой влеком, Ты не мог от меня оторваться. Чтоб, тоскою томим, Ты не мог на меня наглядеться. Чтобы взглядом одним Поражать тебя в самое сердце. Чтоб меня на руках Ты качал, от бессилия плача. Чтобы видеть твой страх... Я хочу на подушках горячих, Разметавшись в жару, Утопая в багровом тумане, Обещать: не умру. А потом — не сдержать обещанья... Ускользнуть, улететь, Пасть в разверстую пасть пустоты... Я боюсь не успеть Сделать всё это раньше, чем ты.

    Я хочу заболеть. Очень сильно. А лучше — смертельно. Чтобы видеть твой страх. Чтоб тобой завладеть безраздельно. Таять воском. Песком Уходить сквозь любимые пальцы, Чтобы, жаждой влеком, Ты не мог от меня оторваться. Чтоб, тоскою томим, Ты не мог на меня наглядеться. Чтобы взглядом одним Поражать тебя в самое сердце. Чтоб меня на руках Ты качал, от бессилия плача. Чтобы видеть твой страх... Я хочу на подушках горячих, Разметавшись в жару, Утопая в багровом тумане, Обещать: не умру. А потом — не сдержать обещанья... Ускользнуть, улететь, Пасть в разверстую пасть пустоты... Я боюсь не успеть Сделать всё это раньше, чем ты.
19. «

    Жизнь — это «Книга Блаженств» Одни читают ее глубоко и вдумчиво, другие быстро и жадно, третьи по диагонали, а кто-то вовсе грамоты не знает. Нам неведомо, кто ее пишет для нас, кто предназначает ее нам, безликим, спящим в коконе небытия, кто готовит нам волшебный, уму непостижимый дар.

    Жизнь — это «Книга Блаженств» Одни читают ее глубоко и вдумчиво, другие быстро и жадно, третьи по диагонали, а кто-то вовсе грамоты не знает. Нам неведомо, кто ее пишет для нас, кто предназначает ее нам, безликим, спящим в коконе небытия, кто готовит нам волшебный, уму непостижимый дар.

    — Книга блаженств · книга
20. «

    Женщина ждет. Даже вмерзшая в лед. Как оловянный солдатик стойкий. Как сеттер ирландский в охотничьей стойке Женщина ждет. И никак не поймет: Вечность назад в нашей тихой вселенной Все повернулось наоборот И все же с упорством военнопленной Женщина ждет, что мужчина придет. Нет, он давно не спешит ей навстречу, Ни в этот, ни в будущий ветреный вечер Он рук ей своих не положит на плечи, Но глупая женщина плачет и ждет. Женщина ждет. Значит, все на местах Значит, беда никого не коснется Значит, мужчина уснет и проснется С детской улыбкой на грешных устах Он никогда не сумеет понять Правила этой неправильной жизни: Мир разлетится в зеркальные брызги, Если ей вдруг надоест его ждать Но женщина ждет — в снегопад, в гололед, И безнадежная боль ожиданья, Та, у которой ни дна, ни названья, Даже во сне ей уснуть не дает Сонное сердце пробито навылет - Женщина ждет, что мужчина придет Так подари же ей, господи, крылья Только за то, что она его ждет…

    Женщина ждет. Даже вмерзшая в лед. Как оловянный солдатик стойкий. Как сеттер ирландский в охотничьей стойке Женщина ждет. И никак не поймет: Вечность назад в нашей тихой вселенной Все повернулось наоборот И все же с упорством военнопленной Женщина ждет, что мужчина придет. Нет, он давно не спешит ей навстречу, Ни в этот, ни в будущий ветреный вечер Он рук ей своих не положит на плечи, Но глупая женщина плачет и ждет. Женщина ждет. Значит, все на местах Значит, беда никого не коснется Значит, мужчина уснет и проснется С детской улыбкой на грешных устах Он никогда не сумеет понять Правила этой неправильной жизни: Мир разлетится в зеркальные брызги, Если ей вдруг надоест его ждать Но женщина ждет — в снегопад, в гололед, И безнадежная боль ожиданья, Та, у которой ни дна, ни названья, Даже во сне ей уснуть не дает Сонное сердце пробито навылет - Женщина ждет, что мужчина придет Так подари же ей, господи, крылья Только за то, что она его ждет…