36 цитат Артюра Рембо для поста и дневника

Подборка из 36 цитат Артюра Рембо: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Я не люблю женщин. Любовь должна быть придумана заново, это известно. Теперь они желают лишь одного — обеспеченного положения. Когда оно достигнуто — прочь сердце и красота: остается только холодное презрение, продукт современного брака. Или я вижу женщин со знаками счастья, женщин, которых я мог бы сделать своими друзьями, — но предварительно их сожрали звери, чувствительные, как костер для казни...

   Я не люблю женщин. Любовь должна быть придумана заново, это известно. Теперь они желают лишь одного — обеспеченного положения. Когда оно достигнуто — прочь сердце и красота: остается только холодное презрение, продукт современного брака. Или я вижу женщин со знаками счастья, женщин, которых я мог бы сделать своими друзьями, — но предварительно их сожрали звери, чувствительные, как костер для казни...

   — Одно лето в аду · книга
2. «

   Европу вижу я лишь лужей захолустной, Где отражаются под вечер облака И над которою стоит ребёнок грустный, Пуская лодочку, что хрупче мотылька.

   Европу вижу я лишь лужей захолустной, Где отражаются под вечер облака И над которою стоит ребёнок грустный, Пуская лодочку, что хрупче мотылька.
3. «

   Уже осень! — Но к чему сожаления о вечном солнце, если мы стремимся к открытию божественного света, — вдали от людей, умирающих от сезона к сезону.

   Уже осень! — Но к чему сожаления о вечном солнце, если мы стремимся к открытию божественного света, — вдали от людей, умирающих от сезона к сезону.

   — Одно лето в аду · книга
4. «

   Любое ремесло внушает мне отвращенье. Крестьяне, хозяева и работники — мерзость. Рука с пером не лучше руки на плуге. Какая рукастая эпоха! Никогда не набью себе руку. А потом быть ручным — это может завести далеко. Меня удручает благородство нищенства. Преступники мне отвратительны, словно кастраты: самому мне присуща цельность, но это мне безразлично.

   Любое ремесло внушает мне отвращенье. Крестьяне, хозяева и работники — мерзость. Рука с пером не лучше руки на плуге. Какая рукастая эпоха! Никогда не набью себе руку. А потом быть ручным — это может завести далеко. Меня удручает благородство нищенства. Преступники мне отвратительны, словно кастраты: самому мне присуща цельность, но это мне безразлично.

   — Одно лето в аду · книга
5. «

   Духовная битва так же свирепа, как сражения армии; но созерцание справедливости — удовольствие, доступное одному только богу.

   Духовная битва так же свирепа, как сражения армии; но созерцание справедливости — удовольствие, доступное одному только богу.

   — Одно лето в аду · книга
6. «

   Я заносил в тетрадь тишину, ночь; я отмечал невыразимое. Я ловил головокружение.

   Я заносил в тетрадь тишину, ночь; я отмечал невыразимое. Я ловил головокружение.

   — Одно лето в аду · книга
7. «

   Вот отдых неяркий, без тоски и горячки, на кровати, а то на лужайке. Вот друг — ни пылкий, ни слабый. Друг. Вот милая — не мучительница и не мученица. Милая. Среда и соседи, что сами нашлись. Жизнь. — Так это разгадка? — Мечте стало зябко.

   Вот отдых неяркий, без тоски и горячки, на кровати, а то на лужайке. Вот друг — ни пылкий, ни слабый. Друг. Вот милая — не мучительница и не мученица. Милая. Среда и соседи, что сами нашлись. Жизнь. — Так это разгадка? — Мечте стало зябко.
8. «

   Mon triste coeur bave à la poupe Mon coeur couvert de caporal: Ils y lancent des jets de soupe, Mon triste coeur bave à la poupe: Sous les quolibets de la troupe Qui pousse un rire général, Mon triste coeur bave à la poupe, Mon coeur couvert de caporal!

   Mon triste coeur bave à la poupe Mon coeur couvert de caporal: Ils y lancent des jets de soupe, Mon triste coeur bave à la poupe: Sous les quolibets de la troupe Qui pousse un rire général, Mon triste coeur bave à la poupe, Mon coeur couvert de caporal!
9. «

   Мне повезло: я больше почти не страдаю.

   Мне повезло: я больше почти не страдаю.

   — Одно лето в аду · книга
10. «

    Но — я исплакался! Невыносимы зори, Мне солнце шлет тоску, луна сулит беду; Острейшая любовь нещадно множит горе. Ломайся, ветхий киль, — и я ко дну пойду.

    Но — я исплакался! Невыносимы зори, Мне солнце шлет тоску, луна сулит беду; Острейшая любовь нещадно множит горе. Ломайся, ветхий киль, — и я ко дну пойду.
11. «

    Серебряные и медные колесницы, Стальные и серебряные носы кораблей, Бьют пену, Подымают слои терновых кустов, Текучести ланд И огромные колеи отлива, Тянутся кругообразно к востоку, К столпам леса, К середине насыпи, Угол которой избит водоворотами света.

    Серебряные и медные колесницы, Стальные и серебряные носы кораблей, Бьют пену, Подымают слои терновых кустов, Текучести ланд И огромные колеи отлива, Тянутся кругообразно к востоку, К столпам леса, К середине насыпи, Угол которой избит водоворотами света.
12. «

    Свободен! — кулаки в изодранных карманах, Подобие пальто — все рвань, как ни надень; Я за тобою шел, о Муза! — точно тень, И о каких мечтал любовях несказанных!

    Свободен! — кулаки в изодранных карманах, Подобие пальто — все рвань, как ни надень; Я за тобою шел, о Муза! — точно тень, И о каких мечтал любовях несказанных!
13. «

    В сапфире сумерек пойду я вдоль межи, Ступая по траве подошвою босою. Лицо исколют мне колосья спелой ржи, И придорожный куст обдаст меня росою.

    В сапфире сумерек пойду я вдоль межи, Ступая по траве подошвою босою. Лицо исколют мне колосья спелой ржи, И придорожный куст обдаст меня росою.
14. «

    Мне следовало бы иметь свой ад для гнева, свой ад — для гордости и ад — для ласки; целый набор преисподних.

    Мне следовало бы иметь свой ад для гнева, свой ад — для гордости и ад — для ласки; целый набор преисподних.

    — Одно лето в аду · книга
15. «

    Из дуба тёмного, приземистый, резной, Он словно старичок лукаво-добродушный, Из глубины его, таинственной и душной, Струится аромат, приятный и хмельной.

    Из дуба тёмного, приземистый, резной, Он словно старичок лукаво-добродушный, Из глубины его, таинственной и душной, Струится аромат, приятный и хмельной.
16. «

    Я шла за ним, как бы далеко он ни заходил в своих действиях, странных и сложных, дурных и хороших: я была уверена, что никогда мне не будет дано войти в его мир.

    Я шла за ним, как бы далеко он ни заходил в своих действиях, странных и сложных, дурных и хороших: я была уверена, что никогда мне не будет дано войти в его мир.

    — Одно лето в аду · книга
17. «

    A noir, E blanc, I rouge, U vert, O bleu, voyelles, Je dirai quelque jour vos naissances latentes. A, noir corset velu des mouches éclatantes Qui bombillent autour des puanteurs cruelles,

    A noir, E blanc, I rouge, U vert, O bleu, voyelles, Je dirai quelque jour vos naissances latentes. A, noir corset velu des mouches éclatantes Qui bombillent autour des puanteurs cruelles,
18. «

    Когда всех сильнее мы — кто отшатнётся назад? Когда веселее — кто валится наземь от хохота? Когда мы дрянь дрянью — что они могут нам сделать?

    Когда всех сильнее мы — кто отшатнётся назад? Когда веселее — кто валится наземь от хохота? Когда мы дрянь дрянью — что они могут нам сделать?
19. «

    Ты никуда не отправишься. — Опять броди по здешним дорогам, обремененный своим пороком, пустившим корни страдания рядом с тобой, в том возрасте, когда просыпается разум, — он поднимается в небо, бьет меня, опрокидывает, тащит меня за собой. Последняя чистота и последняя робость. Решено. Не нести в этот мир мое предательство и мое отвращенье.

    Ты никуда не отправишься. — Опять броди по здешним дорогам, обремененный своим пороком, пустившим корни страдания рядом с тобой, в том возрасте, когда просыпается разум, — он поднимается в небо, бьет меня, опрокидывает, тащит меня за собой. Последняя чистота и последняя робость. Решено. Не нести в этот мир мое предательство и мое отвращенье.

    — Одно лето в аду · книга
20. «

    Да, жалок человек, подавлен, озабочен; Одежду носит он, болезненно порочен; Его прекрасный торс попорчен в толкотне; Подобно идолу в безжалостном огне, Искажена теперь былая стать атлета, Который хочет жить хоть в качестве скелета, Уродством клевеща на прежний стройный мир...

    Да, жалок человек, подавлен, озабочен; Одежду носит он, болезненно порочен; Его прекрасный торс попорчен в толкотне; Подобно идолу в безжалостном огне, Искажена теперь былая стать атлета, Который хочет жить хоть в качестве скелета, Уродством клевеща на прежний стройный мир...