75 цитат Дмитрого Львовича Быкова о жизни и людях

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 75 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Мне снилось, что ты вернулась, и я простил. Красивое одиночество мне постыло. Мы выпили чаю, а следом легли в постель, И я прошептал, задыхаясь, уже в постели:

   Мне снилось, что ты вернулась, и я простил. Красивое одиночество мне постыло. Мы выпили чаю, а следом легли в постель, И я прошептал, задыхаясь, уже в постели:
2. «

   Лепет, трепет, колыханье, Пляска легкого огня, Ангел мой, мое дыханье, - Как ты будешь без меня? Как-то там, без оболочки, На ветру твоих высот, Где листок укрылся в почке, Да и та едва спасет? Полно, хватит, успокойся! Над железной рябью крыш, Выбив мутное оконце, Так и вижу — ты летишь. Ангел мой, мое спасенье, Что ты помнишь обо мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне? Как пуста моя берлога - Та, где ты со мной была! Ради Бога, ради Бога, Погоди, помедли, пого...

   Лепет, трепет, колыханье, Пляска легкого огня, Ангел мой, мое дыханье, - Как ты будешь без меня? Как-то там, без оболочки, На ветру твоих высот, Где листок укрылся в почке, Да и та едва спасет? Полно, хватит, успокойся! Над железной рябью крыш, Выбив мутное оконце, Так и вижу — ты летишь. Ангел мой, мое спасенье, Что ты помнишь обо мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне? Как пуста моя берлога - Та, где ты со мной была! Ради Бога, ради Бога, Погоди, помедли, пого...
3. «

   Бог молчит, бог не хочет человека, не хочет разговаривать с ним.

   Бог молчит, бог не хочет человека, не хочет разговаривать с ним.
4. «

   Гений и злодейство — насколько они совместимы? Во-первых, у Пушкина эта мысль высказывается Моцартом под вопросом. Не правда ль? — спрашивает он у Сальери, на мой взгляд, провоцируя его в этом эпизоде. Потому что он прекрасно понимает все. Гений — это очень глубокая мера понимания мира, он не свободен от дурных мыслей, и не свободен от дурных намерений. Другой вопрос, в какой мере он готов их осуществлять. Я считаю, что здесь и Моцарт, и Пушкин правы в одном — гармония и злодейство не совместимы. Гений — это действительно сын гармонии, который пытается гармонизировать все, к чему прикасается. Злодейство в сущности — это нарушение гармонии мира.

   Гений и злодейство — насколько они совместимы? Во-первых, у Пушкина эта мысль высказывается Моцартом под вопросом. Не правда ль? — спрашивает он у Сальери, на мой взгляд, провоцируя его в этом эпизоде. Потому что он прекрасно понимает все. Гений — это очень глубокая мера понимания мира, он не свободен от дурных мыслей, и не свободен от дурных намерений. Другой вопрос, в какой мере он готов их осуществлять. Я считаю, что здесь и Моцарт, и Пушкин правы в одном — гармония и злодейство не совместимы. Гений — это действительно сын гармонии, который пытается гармонизировать все, к чему прикасается. Злодейство в сущности — это нарушение гармонии мира.
5. «

   Ах, Господи! Как славно было прежде - Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде... Но ты не волк, а семеро козлят.

   Ах, Господи! Как славно было прежде - Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде... Но ты не волк, а семеро козлят.
6. «

   Цветы не знают добра и зла, наш прах — лучшая для них почва

   Цветы не знают добра и зла, наш прах — лучшая для них почва

   — Волохов · книга
7. «

   Когда я брошу наконец мечтать о лучшей доле, Тогда окажется, что ты жила в соседнем доме, А я измаялся, в другой ища твои черты, Хоть видел, что она не ты, но уверял, что ты.

   Когда я брошу наконец мечтать о лучшей доле, Тогда окажется, что ты жила в соседнем доме, А я измаялся, в другой ища твои черты, Хоть видел, что она не ты, но уверял, что ты.
8. «

   Бунт элит всегда обречен. Их историческая роль всегда иная. Она заключается в том, чтобы проиграв, создать образец нравственного сопротивления.

   Бунт элит всегда обречен. Их историческая роль всегда иная. Она заключается в том, чтобы проиграв, создать образец нравственного сопротивления.
9. «

   Я сам от себя должен узнать, что я — порядочный человек... А не от вас.

   Я сам от себя должен узнать, что я — порядочный человек... А не от вас.

   — Борис Пастернак · книга
10. «

    Никого нельзя превратить в быдло, если он быдлом не является или не хочет им быть. ТВ никого не может превратить в быдло.

    Никого нельзя превратить в быдло, если он быдлом не является или не хочет им быть. ТВ никого не может превратить в быдло.
11. «

    Всё-таки раньше секс был чем-то сакральным: «дать» не значило, конечно, полюбить, но как-то впустить в себя, соотнести с собой, что ли. Внутренний мир был не так оторван от внешнего. У сегодняшней же девушки он компактно помещается внутри, как один корпус подлодки в другом, и «дают» они чаще всего вот этим внешним корпусом, который очень мало влияет на самоощущение.

    Всё-таки раньше секс был чем-то сакральным: «дать» не значило, конечно, полюбить, но как-то впустить в себя, соотнести с собой, что ли. Внутренний мир был не так оторван от внешнего. У сегодняшней же девушки он компактно помещается внутри, как один корпус подлодки в другом, и «дают» они чаще всего вот этим внешним корпусом, который очень мало влияет на самоощущение.
12. «

    Как говорил Андрей Синявский, у всякого предмета есть своя тень. Пошлость — это тень предмета. И эта пошлость отбрасывается как тень, ничего не поделаешь.

    Как говорил Андрей Синявский, у всякого предмета есть своя тень. Пошлость — это тень предмета. И эта пошлость отбрасывается как тень, ничего не поделаешь.
13. «

    Никто не нанесет такого удара, как родной.

    Никто не нанесет такого удара, как родной.
14. «

    Знаете, есть такие мужчины, которые своей моногамностью способны достать окружающих гораздо больше, чем любой Дон Гуан своей полигамностью. Вот они так уверены… Ну, знаете, это такие фанатики, как у Моэма в рассказе «Дождь». Есть мужчины, которые просто любят только одну женщину. Но хорошо ли это? Я не знаю. Наверное, хорошо, если кто-то нашёл свой абсолютный идеал. А если при этом ты не видишь ничего другого и не способен замечать ничего другого, то я не уверен, что это хорошо. Другой вопрос — надо ли обязательно изменять жене? Конечно, я ничего подобного проповедовать не буду. Но мне очень нравится формула Стивена Кинга: «Сидящий на диете имеет право просмотреть меню». Понимаете, можно любить жену, но увлекаться, любоваться, восхищаться остальными, и в этом не будет никакой драмы. <...> Есть определённая суженность в том, чтобы воспринимать единственную женщину, а всех, кто воспринимает больше, считать развратниками и подонками. Вот я очень не люблю ригористов и моралистов таких. Я люблю людей, которые подлостей не делают. Вот этих я люблю. Пожалуй, влюблённость, которая «повелительней [слаще] звука военной трубы», по Блоку, — это то состояние, которое необходимо, это творческое состояние, это всё равно что вдохнуть действительно чистый воздух.

    Знаете, есть такие мужчины, которые своей моногамностью способны достать окружающих гораздо больше, чем любой Дон Гуан своей полигамностью. Вот они так уверены… Ну, знаете, это такие фанатики, как у Моэма в рассказе «Дождь». Есть мужчины, которые просто любят только одну женщину. Но хорошо ли это? Я не знаю. Наверное, хорошо, если кто-то нашёл свой абсолютный идеал. А если при этом ты не видишь ничего другого и не способен замечать ничего другого, то я не уверен, что это хорошо. Другой вопрос — надо ли обязательно изменять жене? Конечно, я ничего подобного проповедовать не буду. Но мне очень нравится формула Стивена Кинга: «Сидящий на диете имеет право просмотреть меню». Понимаете, можно любить жену, но увлекаться, любоваться, восхищаться остальными, и в этом не будет никакой драмы. <...> Есть определённая суженность в том, чтобы воспринимать единственную женщину, а всех, кто воспринимает больше, считать развратниками и подонками. Вот я очень не люблю ригористов и моралистов таких. Я люблю людей, которые подлостей не делают. Вот этих я люблю. Пожалуй, влюблённость, которая «повелительней [слаще] звука военной трубы», по Блоку, — это то состояние, которое необходимо, это творческое состояние, это всё равно что вдохнуть действительно чистый воздух.
15. «

    Любовь пришла, Как будто никуда не уходила, Безжалостна, застенчива, смешна, Безвыходна, угрюма, нелюдима.

    Любовь пришла, Как будто никуда не уходила, Безжалостна, застенчива, смешна, Безвыходна, угрюма, нелюдима.
16. «

    «Простите, что такой личный вопрос: а почему вы верите?» По двум причинам, довольно сложным. Первая, более ранняя: мир без Бога — это храм без купола; он не достроен, не закончен, остаётся слишком много вопросов. Это как восемнадцатый верблюд. Вот восемнадцатого верблюда не видно. Вы знаете все эту задачку, да? У отца три сына. Он завещает старшему половину всех своих верблюдов, среднему — треть, а младшему — девятую часть. А 17 верблюдов у него, и это не делится, ни на 2, ни на 3, ни на 9. Мимо едет всадник на своём верблюде и говорит: «Что вы мучаетесь, молодые люди? Я вам отдам своего верблюда, у вас будет 18 — и всё поделится». Он им отдал — и всё поделилось. Всадник сел на своего верблюда и уехал. А как же, а где же, а почему? А потому что остался этот восемнадцатый верблюд. Один получил 9, второй — 6, третий — 2, девятую часть. А этот уехал на своём верблюде. Бог — это то, что нужно, это допущение, которое необходимо. Без него не делится, для меня во всяком случае (вы же меня спросили). Для меня без него этот мир, как храм без купола, всё бессмысленно без него. Второе относится к довольно глубоким фазам рефлексии...

    «Простите, что такой личный вопрос: а почему вы верите?» По двум причинам, довольно сложным. Первая, более ранняя: мир без Бога — это храм без купола; он не достроен, не закончен, остаётся слишком много вопросов. Это как восемнадцатый верблюд. Вот восемнадцатого верблюда не видно. Вы знаете все эту задачку, да? У отца три сына. Он завещает старшему половину всех своих верблюдов, среднему — треть, а младшему — девятую часть. А 17 верблюдов у него, и это не делится, ни на 2, ни на 3, ни на 9. Мимо едет всадник на своём верблюде и говорит: «Что вы мучаетесь, молодые люди? Я вам отдам своего верблюда, у вас будет 18 — и всё поделится». Он им отдал — и всё поделилось. Всадник сел на своего верблюда и уехал. А как же, а где же, а почему? А потому что остался этот восемнадцатый верблюд. Один получил 9, второй — 6, третий — 2, девятую часть. А этот уехал на своём верблюде. Бог — это то, что нужно, это допущение, которое необходимо. Без него не делится, для меня во всяком случае (вы же меня спросили). Для меня без него этот мир, как храм без купола, всё бессмысленно без него. Второе относится к довольно глубоким фазам рефлексии...
17. «

    Русская литература — это наша национальная религия. Другой по большому счету нет. Это наша версия православия. Поэтому тут нет не сакральных текстов. И к ним надо относиться соответственно. И делать из них постмодернизм невозможно. Как невозможно снять постмодернистское Евангелие от Матфея.

    Русская литература — это наша национальная религия. Другой по большому счету нет. Это наша версия православия. Поэтому тут нет не сакральных текстов. И к ним надо относиться соответственно. И делать из них постмодернизм невозможно. Как невозможно снять постмодернистское Евангелие от Матфея.
18. «

    Знатоков духовной науки преследовали при всяком строе, и ни одна власть не делала свободней то, что только и нуждается в освобождении, — умы!

    Знатоков духовной науки преследовали при всяком строе, и ни одна власть не делала свободней то, что только и нуждается в освобождении, — умы!

    — Остромов · книга
19. «

    Любовь не девается никуда, а только меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, и мысли, что ты слизняк. Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа, Развоплощаясь в слепое зло (так как любовь слепа).

    Любовь не девается никуда, а только меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, и мысли, что ты слизняк. Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа, Развоплощаясь в слепое зло (так как любовь слепа).
20. «

    ... Спи, во сне ты привыкаешь к смерти, и видишь – ничего страшного. Когда тебя вычли из мира, он не рухнул, не перевернулся. После смерти мы, наверное, тоже проснемся, осмотримся, поймем, что без нас ничего не изменилось, — и снова провалимся в сон, уже окончательно. Это и будет Страшный Суд.

    ... Спи, во сне ты привыкаешь к смерти, и видишь – ничего страшного. Когда тебя вычли из мира, он не рухнул, не перевернулся. После смерти мы, наверное, тоже проснемся, осмотримся, поймем, что без нас ничего не изменилось, — и снова провалимся в сон, уже окончательно. Это и будет Страшный Суд.

    — ЖД-рассказы · книга