23 афоризмов Джорджа Оруэлл: цитаты про жизня

Джордж Оруэлл: цитаты про жизнь — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 23 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   Насколько мы можем понять, и ужас и боль необходимы для продолжения жизни на этой планете, поэтому пессимисты вроде Свифта могут говорить: " Коли ужас и боль навсегда быть должны с нами, как же можно существенно улучшить жизнь?".

   Насколько мы можем понять, и ужас и боль необходимы для продолжения жизни на этой планете, поэтому пессимисты вроде Свифта могут говорить: " Коли ужас и боль навсегда быть должны с нами, как же можно существенно улучшить жизнь?".

   — Джордж Оруэлл · книга
2. «

   Ясно ведь? Никакой замены вере нет; не годятся ни языческое преклонение перед стихией, ни примитивные штучки пантеистов, ни религия «прогресса» с прозрением сияющих утопий и железобетонных муравейников. Все или ничего. Либо земная жизнь пролог к чему-то Великому и Разумному, либо кошмар темной бессмыслицы.

   Ясно ведь? Никакой замены вере нет; не годятся ни языческое преклонение перед стихией, ни примитивные штучки пантеистов, ни религия «прогресса» с прозрением сияющих утопий и железобетонных муравейников. Все или ничего. Либо земная жизнь пролог к чему-то Великому и Разумному, либо кошмар темной бессмыслицы.

   — Джордж Оруэлл · книга
3. «

   Ужасную штуку сделала партия: убедила тебя, что сами по себе чувство, порыв ничего не значат, и в то же время отняла у тебя всякую власть над миром материальным. Как только ты попал к ней в лапы, что ты чувствуешь и чего не чувствуешь, что ты делаешь и чего не делаешь — все равно. Что бы не произошло, ты исчезнешь, ни о тебе, ни о твоих поступках никто никогда не услышит. Тебя выдернули из потока истории. А ведь людям позапрошлого поколения это не показалось бы таким уж важным — они не пытались изменить историю. Они были связаны личными узами верности и не подвергали их сомнению. Важны были личные отношения, и совершенно беспомощный жест, объятие, слеза, слово, сказанное умирающему, были ценны сами по себе.

   Ужасную штуку сделала партия: убедила тебя, что сами по себе чувство, порыв ничего не значат, и в то же время отняла у тебя всякую власть над миром материальным. Как только ты попал к ней в лапы, что ты чувствуешь и чего не чувствуешь, что ты делаешь и чего не делаешь — все равно. Что бы не произошло, ты исчезнешь, ни о тебе, ни о твоих поступках никто никогда не услышит. Тебя выдернули из потока истории. А ведь людям позапрошлого поколения это не показалось бы таким уж важным — они не пытались изменить историю. Они были связаны личными узами верности и не подвергали их сомнению. Важны были личные отношения, и совершенно беспомощный жест, объятие, слеза, слово, сказанное умирающему, были ценны сами по себе.

   — Джордж Оруэлл · книга
4. «

   Он с удивлением подумал о том, что боль и страх биологически бесполезны, подумал о вероломстве человеческого тела, цепенеющего в тот самый миг, когда требуется особое усилие. Он мог бы избавиться от темноволосой, если бы сразу приступил к делу, но именно из-за того, что опасность была чрезвычайной, он лишился сил. Ему пришло в голову, что в критические минуты человек борется не с внешним врагом, а всегда с собственным телом. Даже сейчас, несмотря на джин, тупая боль в животе не позволяла ему связно думать. И то же самое, понял он, во всех трагических или по видимости героических ситуациях. На поле боя, в камере пыток, на тонущем корабле то, за что ты бился, всегда забывается – тело твое разрастается и заполняет вселенную, и даже когда ты не парализован страхом и не кричишь от боли, жизнь – это ежеминутная борьба с голодом или холодом, с бессонницей, изжогой и зубной болью.

   Он с удивлением подумал о том, что боль и страх биологически бесполезны, подумал о вероломстве человеческого тела, цепенеющего в тот самый миг, когда требуется особое усилие. Он мог бы избавиться от темноволосой, если бы сразу приступил к делу, но именно из-за того, что опасность была чрезвычайной, он лишился сил. Ему пришло в голову, что в критические минуты человек борется не с внешним врагом, а всегда с собственным телом. Даже сейчас, несмотря на джин, тупая боль в животе не позволяла ему связно думать. И то же самое, понял он, во всех трагических или по видимости героических ситуациях. На поле боя, в камере пыток, на тонущем корабле то, за что ты бился, всегда забывается – тело твое разрастается и заполняет вселенную, и даже когда ты не парализован страхом и не кричишь от боли, жизнь – это ежеминутная борьба с голодом или холодом, с бессонницей, изжогой и зубной болью.

   — Джордж Оруэлл · книга
5. «

   В нашем мире выживает только святой или мерзавец. Гордон Комсток не святой. Тогда, пожалуй, лучше он будет скромным мерзавцем, без претензий.

   В нашем мире выживает только святой или мерзавец. Гордон Комсток не святой. Тогда, пожалуй, лучше он будет скромным мерзавцем, без претензий.

   — Джордж Оруэлл · книга
6. «

   Я вовсе не воображаю, будто мы способны что-то изменить при нашей жизни.

   Я вовсе не воображаю, будто мы способны что-то изменить при нашей жизни.

   — Джордж Оруэлл · книга
7. «

   Нам ведь всегда известно лишь то, чего мы не хотим и от чего нам нынче плохо.

   Нам ведь всегда известно лишь то, чего мы не хотим и от чего нам нынче плохо.

   — Джордж Оруэлл · книга
8. «

   Не подлежит обжалованию приговор: не вернешь юность.

   Не подлежит обжалованию приговор: не вернешь юность.

   — Джордж Оруэлл · книга
9. «

   И лучше всего было — тишь, безлюдье; абсолютное одиночество. Я достаточно повзрослел, чтоб понимать, как хорошо порой остаться одному, да ещё и в глубине леса.

   И лучше всего было — тишь, безлюдье; абсолютное одиночество. Я достаточно повзрослел, чтоб понимать, как хорошо порой остаться одному, да ещё и в глубине леса.

   — Джордж Оруэлл · книга
10. «

    Что вчера, что завтра — разницы никакой, ибо жизнь есть суета и маета.

    Что вчера, что завтра — разницы никакой, ибо жизнь есть суета и маета.

    — Джордж Оруэлл · книга
11. «

    О том, что при нашей жизни наступят заметные перемены, думать не приходится. Подлинная наша жизнь — в будущем.

    О том, что при нашей жизни наступят заметные перемены, думать не приходится. Подлинная наша жизнь — в будущем.

    — Джордж Оруэлл · книга
12. «

    Конечно, тело старится, и все для него становится не так, но если тошно тебе от неудобного, грязного, скудного житья, от нескончаемых зим, заскорузлых носков, вечно неисправных лифтов, от ледяной воды, шершавого мыла, от сигареты, распадающейся в пальцах, от странного и мерзкого вкуса пищи, не означает ли это, что такой уклад жизни ненормален? Если он кажется непереносимым – неужели это родовая память нашептывает тебе, что когда-то жили иначе?

    Конечно, тело старится, и все для него становится не так, но если тошно тебе от неудобного, грязного, скудного житья, от нескончаемых зим, заскорузлых носков, вечно неисправных лифтов, от ледяной воды, шершавого мыла, от сигареты, распадающейся в пальцах, от странного и мерзкого вкуса пищи, не означает ли это, что такой уклад жизни ненормален? Если он кажется непереносимым – неужели это родовая память нашептывает тебе, что когда-то жили иначе?

    — Джордж Оруэлл · книга
13. «

    Непременно получишь то, чего искренне не желаешь.

    Непременно получишь то, чего искренне не желаешь.

    — Джордж Оруэлл · книга
14. «

    Куда бы мы ни шли, мы явно катимся вниз. В могильную или выгребную яму. И тут не устоишь, если внутри сумбур. Что-то из нас исчезло. Вечная суета и беготня! Вечная битва за горсть наличных. Нервы в клочья изодраны, вместо костного мозга пустота в костях.

    Куда бы мы ни шли, мы явно катимся вниз. В могильную или выгребную яму. И тут не устоишь, если внутри сумбур. Что-то из нас исчезло. Вечная суета и беготня! Вечная битва за горсть наличных. Нервы в клочья изодраны, вместо костного мозга пустота в костях.

    — Джордж Оруэлл · книга
15. «

    Часть нашего сознания верит, что человек — животное благородное и жить на свете стоит, но в нас таится и некое внутреннее «я», которое время от времени охватывает ужас перед мерзостью бытия.

    Часть нашего сознания верит, что человек — животное благородное и жить на свете стоит, но в нас таится и некое внутреннее «я», которое время от времени охватывает ужас перед мерзостью бытия.

    — Джордж Оруэлл · книга
16. «

    Свою жизнь живи по-своему.

    Свою жизнь живи по-своему.

    — Джордж Оруэлл · книга
17. «

    Не хочу я сейчас женщин, не хочу даже вернуть молодость. Одно желание — быть живым. Весь в этом чувстве — и на душе покой, а в то же время что-то разгорается внутри.

    Не хочу я сейчас женщин, не хочу даже вернуть молодость. Одно желание — быть живым. Весь в этом чувстве — и на душе покой, а в то же время что-то разгорается внутри.

    — Джордж Оруэлл · книга
18. «

    Жизнь может дать только одно облегчение — кишечника.

    Жизнь может дать только одно облегчение — кишечника.

    — Джордж Оруэлл
19. «

    Действительность оказывает давление только через обиходную жизнь: надо есть и пить, надо иметь кров и одеваться, нельзя глотать ядовитые вещества, выходить через окно на верхнем этаже и так далее.

    Действительность оказывает давление только через обиходную жизнь: надо есть и пить, надо иметь кров и одеваться, нельзя глотать ядовитые вещества, выходить через окно на верхнем этаже и так далее.

    — Джордж Оруэлл · книга
20. «

    Неравенство есть неизменный закон человеческой жизни.

    Неравенство есть неизменный закон человеческой жизни.

    — Джордж Оруэлл · книга