172 цитаты Эдгара Аллана По

Ниже 172 цитаты Эдгара Аллана По — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   ... Не знаю почему, но именно это выражение глаз, а иногда и губ — самая сильная, если не единственная черта, способная вызвать у меня интерес к женщине. «Возвышенность», — если мои читатели вполне понимают, что я хотел бы выразить этим словом — «возвышенность» и «женственность» кажутся мне обратимыми терминами; и, в конце концов, то, что мужчина по-настоящему любит в женщине — просто-напросто ее женственность.

   ... Не знаю почему, но именно это выражение глаз, а иногда и губ — самая сильная, если не единственная черта, способная вызвать у меня интерес к женщине. «Возвышенность», — если мои читатели вполне понимают, что я хотел бы выразить этим словом — «возвышенность» и «женственность» кажутся мне обратимыми терминами; и, в конце концов, то, что мужчина по-настоящему любит в женщине — просто-напросто ее женственность.

   — Домик Лэндора · книга
2. «

   Недовольство полицией, никогда не угасающее в Париже, успело несколько раз привести к уличным беспорядкам.

   Недовольство полицией, никогда не угасающее в Париже, успело несколько раз привести к уличным беспорядкам.

   — Тайна Мари Роже · книга
3. «

   Когда мне сравнялось восемнадцать лет, у меня уже было большое и доходное дело по линии портновской рекламы.

   Когда мне сравнялось восемнадцать лет, у меня уже было большое и доходное дело по линии портновской рекламы.

   — Питер Профит · книга
4. «

   Я любил ее горячее, чем когда-либо думал, что могу любить земное существо.

   Я любил ее горячее, чем когда-либо думал, что могу любить земное существо.

   — Морелла · книга
5. «

   Надувательство, если рассмотреть его в правильном свете, есть понятиее сложное, его составными частями являются: малый размах, корысть, упорство, выдумка, отвага. дерзость, невозмутимость. оригинальность, нахальство и ухмылка.

   Надувательство, если рассмотреть его в правильном свете, есть понятиее сложное, его составными частями являются: малый размах, корысть, упорство, выдумка, отвага. дерзость, невозмутимость. оригинальность, нахальство и ухмылка.

   — Надувательство как точная наука · книга
6. «

   Среди раздумья стылых плит Твоя душа себя узрит, — Никто не внидет в сумрак ложа, Твой сокровенный час тревожа.

   Среди раздумья стылых плит Твоя душа себя узрит, — Никто не внидет в сумрак ложа, Твой сокровенный час тревожа.
7. «

   Те, кто видит сны наяву в ясный день, всегда идут гораздо дальше тех, кто видит сны только засыпая по ночам.

   Те, кто видит сны наяву в ясный день, всегда идут гораздо дальше тех, кто видит сны только засыпая по ночам.
8. «

   И очнувшись от печали, Улыбнулся я вначале.

   И очнувшись от печали, Улыбнулся я вначале.

   — Ворон · книга
9. «

   Мы стоим на краю пропасти. Мы всматриваемся в бездну — мы начинаем ощущать дурноту и головокружение. Наш первый порыв — отдалиться от опасности. Непонятно почему, мы остаемся. Постепенно дурнота, головокружение и страх сливаются в некое облако — облако чувства, которому нельзя отыскать название. Мало-помалу, едва заметно, это облако принимает очертание, подобно дыму, что вырвался из бутылки, заключавшей джинна, как сказано в «Тысяче и одной ночи». Но из нашего облака на краю пропасти возникает и становится осязаемым образ куда более ужасный, нежели какой угодно сказочный джинн или демон, и все же это лишь мысль, хотя и страшная, леденящая до мозга костей бешеным упоением, которое мы находим в самом ужасе. Это всего лишь представление о том, что мы ощутим во время стремительного низвержения с подобной высоты. И это падение — эта молниеносная гибель — именно потому, что ее сопровождает самый жуткий и отвратительный изо всех самых жутких и отвратительных образов смерти и страдания, когда-либо являвшихся вашему воображению, — именно поэтому и становится желаннее. И так как наш рассудок яростно уводит нас от края пропасти — потому мы с такой настойчивостью к нему приближаемся. Нет в природе страсти, исполненной столь демонического нетерпения, нежели страсть того, кто, стоя на краю пропасти, представляет себе прыжок. Попытаться хоть на мгновение думать означает неизбежную гибель; ибо рефлексия лишь внушает нам воздержаться, и потому, говорю я, мы и не можем воздержаться. Если рядом не найдется дружеской руки, которая удержала бы нас, или если нам не удастся внезапным усилием отшатнуться от бездны и упасть навзничь, мы бросаемся в нее и гибнем.

   Мы стоим на краю пропасти. Мы всматриваемся в бездну — мы начинаем ощущать дурноту и головокружение. Наш первый порыв — отдалиться от опасности. Непонятно почему, мы остаемся. Постепенно дурнота, головокружение и страх сливаются в некое облако — облако чувства, которому нельзя отыскать название. Мало-помалу, едва заметно, это облако принимает очертание, подобно дыму, что вырвался из бутылки, заключавшей джинна, как сказано в «Тысяче и одной ночи». Но из нашего облака на краю пропасти возникает и становится осязаемым образ куда более ужасный, нежели какой угодно сказочный джинн или демон, и все же это лишь мысль, хотя и страшная, леденящая до мозга костей бешеным упоением, которое мы находим в самом ужасе. Это всего лишь представление о том, что мы ощутим во время стремительного низвержения с подобной высоты. И это падение — эта молниеносная гибель — именно потому, что ее сопровождает самый жуткий и отвратительный изо всех самых жутких и отвратительных образов смерти и страдания, когда-либо являвшихся вашему воображению, — именно поэтому и становится желаннее. И так как наш рассудок яростно уводит нас от края пропасти — потому мы с такой настойчивостью к нему приближаемся. Нет в природе страсти, исполненной столь демонического нетерпения, нежели страсть того, кто, стоя на краю пропасти, представляет себе прыжок. Попытаться хоть на мгновение думать означает неизбежную гибель; ибо рефлексия лишь внушает нам воздержаться, и потому, говорю я, мы и не можем воздержаться. Если рядом не найдется дружеской руки, которая удержала бы нас, или если нам не удастся внезапным усилием отшатнуться от бездны и упасть навзничь, мы бросаемся в нее и гибнем.

   — Бес противоречия · книга
10. «

    Я — делец. И приверженец системы. Система — это в сущности и есть самое главное.

    Я — делец. И приверженец системы. Система — это в сущности и есть самое главное.

    — Питер Профит · книга
11. «

    Как не раз показывал прошлый опыт и как всегда покажет истинная философия, значительная, если не подавляющая, часть истины раскрывается через обстоятельства, на первый взгляд совершенно посторонние.

    Как не раз показывал прошлый опыт и как всегда покажет истинная философия, значительная, если не подавляющая, часть истины раскрывается через обстоятельства, на первый взгляд совершенно посторонние.

    — Дюпен · книга
12. «

    Не раз хвалился он с довольным смешком, что люди в большинстве для него — открытая книга.

    Не раз хвалился он с довольным смешком, что люди в большинстве для него — открытая книга.

    — Убийство на улице Морг · книга
13. «

    Чтобы правильно оценить то влияние, которое может иметь на человечество всеобщая и подлинная демократия, необходимо учесть, насколько удалена от нас та эпоха, в которую это возможно осуществить.

    Чтобы правильно оценить то влияние, которое может иметь на человечество всеобщая и подлинная демократия, необходимо учесть, насколько удалена от нас та эпоха, в которую это возможно осуществить.

    — Хозяин · книга
14. «

    Мой отец, Томас Там, в течение многих лет был самым известным в Фат-сити парикмахером. Его заведение служило прибежищем для знатных людей города, особенно журнальной братии — сословия, которое всем внушает глубокое почтение и страх.

    Мой отец, Томас Там, в течение многих лет был самым известным в Фат-сити парикмахером. Его заведение служило прибежищем для знатных людей города, особенно журнальной братии — сословия, которое всем внушает глубокое почтение и страх.

    — Литературная жизнь Каквас Тама, эсквайра · книга
15. «

    И дорога страстей ведет меня к истинной философии.

    И дорога страстей ведет меня к истинной философии.

    — Без дыхания · книга
16. «

    Некий бессмертный инстинкт, гнездящийся глубоко в человеческом духе, — это, попросту говоря, чувство прекрасного.

    Некий бессмертный инстинкт, гнездящийся глубоко в человеческом духе, — это, попросту говоря, чувство прекрасного.

    — Поэтический принцип · книга
17. «

    Никогда из мрака душу, осужденную тонуть, Не вернуть, о, не вернуть!

    Никогда из мрака душу, осужденную тонуть, Не вернуть, о, не вернуть!
18. «

    Перед нами работа, требующая скорейшего выполнения. Мы знаем, что оттягивать её гибельно. Мы слышим трубный зов: то кличет нас к немедленной, энергической деятельности важнейшее, переломное событие всей нашей жизни. Мы пылаем, снедаемые нетерпением, мы жаждем приняться за труд — предвкушение его славного итога воспламеняет нам душу. Работа должна быть, будет сделана сегодня, и всё же мы откладываем её на завтра; а почему? Ответа нет, кроме того, что мы испытываем желание поступить наперекор, сами не понимая почему. Наступает завтра, а с ним ещё более нетерпеливое желание исполнить свой долг, но по мере роста нетерпения приходит также безымянное, прямо-таки ужасающее — потому что непостижимое — желание медлить. Это желание усиливается, пока пролетают мгновения. Близок последний час. Мы содрогаемся от буйства борьбы, проходящей внутри нас, борьбы определенного с неопределенным, материи с тенью. Но если единоборство зашло так далеко, то побеждает тень, и мы напрасно боремся. Бьют часы, и это похоронный звон по нашему благополучию. В то же время это петушиный крик для призрака, овладевшего нами. Он исчезает — его нет — мы свободны. Теперь мы готовы трудиться. Увы, слишком поздно!

    Перед нами работа, требующая скорейшего выполнения. Мы знаем, что оттягивать её гибельно. Мы слышим трубный зов: то кличет нас к немедленной, энергической деятельности важнейшее, переломное событие всей нашей жизни. Мы пылаем, снедаемые нетерпением, мы жаждем приняться за труд — предвкушение его славного итога воспламеняет нам душу. Работа должна быть, будет сделана сегодня, и всё же мы откладываем её на завтра; а почему? Ответа нет, кроме того, что мы испытываем желание поступить наперекор, сами не понимая почему. Наступает завтра, а с ним ещё более нетерпеливое желание исполнить свой долг, но по мере роста нетерпения приходит также безымянное, прямо-таки ужасающее — потому что непостижимое — желание медлить. Это желание усиливается, пока пролетают мгновения. Близок последний час. Мы содрогаемся от буйства борьбы, проходящей внутри нас, борьбы определенного с неопределенным, материи с тенью. Но если единоборство зашло так далеко, то побеждает тень, и мы напрасно боремся. Бьют часы, и это похоронный звон по нашему благополучию. В то же время это петушиный крик для призрака, овладевшего нами. Он исчезает — его нет — мы свободны. Теперь мы готовы трудиться. Увы, слишком поздно!

    — Бес противоречия · книга
19. «

    Нехватка одной запятой часто превращает аксиому в парадокс или сарказм в проповедь.

    Нехватка одной запятой часто превращает аксиому в парадокс или сарказм в проповедь.
20. «

    Он в вечности останется ребёнком.

    Он в вечности останется ребёнком.