Эдгар Райс Берроуз — 26 цитат с глубоким смыслом

Подборка из 26 цитат Эдгара Райса Берроуза: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Кто захочет вернуться в душные, злые города цивилизованного человека, когда огромные пространства великих джунглей обещают покой и свободу?

   Кто захочет вернуться в душные, злые города цивилизованного человека, когда огромные пространства великих джунглей обещают покой и свободу?

   — Возвращение в джунгли · книга
2. «

   За последние недели в его памяти не было места для таких тривиальных вещей, как золото, он был настоящим первобытным человеком, занятым заботой только о сегодняшнем дне. Но внезапно вид золота пробудил дремавшего в нем цивилизованного человека с его алчностью.

   За последние недели в его памяти не было места для таких тривиальных вещей, как золото, он был настоящим первобытным человеком, занятым заботой только о сегодняшнем дне. Но внезапно вид золота пробудил дремавшего в нем цивилизованного человека с его алчностью.

   — Возвращение в джунгли · книга
3. «

   Когда пленника, все еще противящегося, потащили по улице, женщины и дети набросились на него с палками и камнями. И Тарзан, обезьяний приемыш, молодой и дикий зверь джунглей, удивился жестокому зверству животных своей породы. Из всех обитателей джунглей один только леопард Шита мучил свою добычу. Этика всех других тварей предписывала быструю и милосердную смерть. Тарзан из своих книг извлек лишь отрывочные и скудные сведения об образе жизни человеческих существ. *** Тарзан убедился, что народ этот еще более злой, чем его обезьяны, и жестокий, как сама Сабор, и он переставал относиться с прежним уважением к своей породе.

   Когда пленника, все еще противящегося, потащили по улице, женщины и дети набросились на него с палками и камнями. И Тарзан, обезьяний приемыш, молодой и дикий зверь джунглей, удивился жестокому зверству животных своей породы. Из всех обитателей джунглей один только леопард Шита мучил свою добычу. Этика всех других тварей предписывала быструю и милосердную смерть. Тарзан из своих книг извлек лишь отрывочные и скудные сведения об образе жизни человеческих существ. *** Тарзан убедился, что народ этот еще более злой, чем его обезьяны, и жестокий, как сама Сабор, и он переставал относиться с прежним уважением к своей породе.

   — Приемыш обезьяны · книга
4. «

   Не успел Тарзан войти в джунгли, как он взобрался на деревья и с чувством ликующей свободы помчался по лесным ветвям. Вот это — жизнь! Ах, как он ее любит! Цивилизация не имеет ничего подобного в своем узком и ограниченном кругу, сдавленном со всех сторон всевозможными условностями и границами. Даже одежда была помехой и неудобством. Наконец он свободен! Он и не понимал до того, каким пленником он был все это время!

   Не успел Тарзан войти в джунгли, как он взобрался на деревья и с чувством ликующей свободы помчался по лесным ветвям. Вот это — жизнь! Ах, как он ее любит! Цивилизация не имеет ничего подобного в своем узком и ограниченном кругу, сдавленном со всех сторон всевозможными условностями и границами. Даже одежда была помехой и неудобством. Наконец он свободен! Он и не понимал до того, каким пленником он был все это время!

   — Приемыш обезьяны · книга
5. «

   — Трудно отказаться от мерки джунглей и рассуждать, исходя из навыков цивилизованных людей, неправда ли, друг мой? — Цивилизованные навыки, — боже упаси, — проворчал Тарзан. — Правила джунглей не допускают бесцельных жестокостей. Там мы убиваем ради пищи, из самозащиты, или сражаясь за своих подруг и защищая детенышей. Всегда, как видите, в полном согласии с нащим высшим естественным законом. А здесь! Фи! Ваш культурный человек более жесток, чем звери. Он убивает шутя и, хуже того, он пользуется благородным чувством, чувством братства, чтобы заманить свою жертву.

   — Трудно отказаться от мерки джунглей и рассуждать, исходя из навыков цивилизованных людей, неправда ли, друг мой? — Цивилизованные навыки, — боже упаси, — проворчал Тарзан. — Правила джунглей не допускают бесцельных жестокостей. Там мы убиваем ради пищи, из самозащиты, или сражаясь за своих подруг и защищая детенышей. Всегда, как видите, в полном согласии с нащим высшим естественным законом. А здесь! Фи! Ваш культурный человек более жесток, чем звери. Он убивает шутя и, хуже того, он пользуется благородным чувством, чувством братства, чтобы заманить свою жертву.

   — Лейтенант Поль д'Арно · книга
6. «

   Условия, в которых я рос и воспитывался, привили мне сознание, что в человеке, как и в животном, ценно только то, в чем складывается его духовная и физическая доблесть. И я так же охотно признаю своей матерью Калу, как и бедную, несчастную маленькую англичанку, которая умерла через год после того, как произвела меня на свет. Кала, дикая и жестокая, была по-своему всегда добра ко мне. Я, верно, кормился у ее волосатой груди с того дня, как умерла моя мать. Она со всей яростью подлинной материнской любви сражалась за меня с дикими обитателями леса и с членами ее собственного племени. И я, со своей стороны, я тоже любил ее, Поль. И сам не понимал — насколько сильно любил, пока безжалостное копье и отравленные стрелы черного Кулонги не отняли ее у меня. Я был еще ребенком тогда, и я бросился на бездыханный труп и рыдал в отчаянии, как рыдает дитя над родной матерью. Вам, друг мой, она показалась бы отвратительным, безобразным существом, я же находил ее красивой, — так любовь преображает то, что любишь.

   Условия, в которых я рос и воспитывался, привили мне сознание, что в человеке, как и в животном, ценно только то, в чем складывается его духовная и физическая доблесть. И я так же охотно признаю своей матерью Калу, как и бедную, несчастную маленькую англичанку, которая умерла через год после того, как произвела меня на свет. Кала, дикая и жестокая, была по-своему всегда добра ко мне. Я, верно, кормился у ее волосатой груди с того дня, как умерла моя мать. Она со всей яростью подлинной материнской любви сражалась за меня с дикими обитателями леса и с членами ее собственного племени. И я, со своей стороны, я тоже любил ее, Поль. И сам не понимал — насколько сильно любил, пока безжалостное копье и отравленные стрелы черного Кулонги не отняли ее у меня. Я был еще ребенком тогда, и я бросился на бездыханный труп и рыдал в отчаянии, как рыдает дитя над родной матерью. Вам, друг мой, она показалась бы отвратительным, безобразным существом, я же находил ее красивой, — так любовь преображает то, что любишь.

   — Тарзан · книга
7. «

   Человек-обезьяна не находил никакой прелести в том, чтобы убивать только ради самого процесса самых безобидных и беззащитных божьих созданий. В самом деле, Тарзан никогда не убивал ради удовольствия и не находил удовольствия в убийстве. Он любил только радость честного боя — экстаз победы. Любил и охоту для добывания пищи, при которой он состязался с другими в ловкости и умении. Но выйти из города, где пищи вдоволь, с тем чтобы убить хорошенькую газель с нежными глазами, — это по жестокости хуже предумышленного и хладнокровного убийства человека. Тарзан не стал бы этого делать, а потому он охотился один, чтобы не было свидетелей его уловок.

   Человек-обезьяна не находил никакой прелести в том, чтобы убивать только ради самого процесса самых безобидных и беззащитных божьих созданий. В самом деле, Тарзан никогда не убивал ради удовольствия и не находил удовольствия в убийстве. Он любил только радость честного боя — экстаз победы. Любил и охоту для добывания пищи, при которой он состязался с другими в ловкости и умении. Но выйти из города, где пищи вдоволь, с тем чтобы убить хорошенькую газель с нежными глазами, — это по жестокости хуже предумышленного и хладнокровного убийства человека. Тарзан не стал бы этого делать, а потому он охотился один, чтобы не было свидетелей его уловок.

   — Возвращение в джунгли · книга
8. «

   Едва ли нужно удивляться тому, что белый человек оказался ближе к зверям, чем чернокожий дикарь. Мы все рабы привычек, усвоенных воспитанием с детского возраста, и, когда отпадают внешние обстоятельства, заставляющие преодолевать их, мы легко возвращаемся вновь к тому, с чем сроднились и связаны неразрывными узами.

   Едва ли нужно удивляться тому, что белый человек оказался ближе к зверям, чем чернокожий дикарь. Мы все рабы привычек, усвоенных воспитанием с детского возраста, и, когда отпадают внешние обстоятельства, заставляющие преодолевать их, мы легко возвращаемся вновь к тому, с чем сроднились и связаны неразрывными узами.

   — Тарзан и его звери · книга
9. «

   Его странная жизнь не сделала его ни угрюмым, ни кровожадным. То обстоятельство, что он убивал с радостным смехом, — вовсе не доказывало его прирожденной жестокости. Чаще всего он убивал, чтобы добыть пищу. Правда, будучи человеком, он убивал иногда и для своего удовольствия, чего не делает никакое другое животное. Ведь из всех созданий в мире одному лишь человеку дано убивать бессмысленно, с наслаждением, только ради удовольствия причинить страдания и смерть.

   Его странная жизнь не сделала его ни угрюмым, ни кровожадным. То обстоятельство, что он убивал с радостным смехом, — вовсе не доказывало его прирожденной жестокости. Чаще всего он убивал, чтобы добыть пищу. Правда, будучи человеком, он убивал иногда и для своего удовольствия, чего не делает никакое другое животное. Ведь из всех созданий в мире одному лишь человеку дано убивать бессмысленно, с наслаждением, только ради удовольствия причинить страдания и смерть.

   — Приемыш обезьяны · книга
10. «

    Но в сознании обезьян глубоко укрепилось убеждение, что Тарзан — могучий боец и странное создание. Странное потому, что в его руках была жизнь врага, и, вместо того, чтобы его убить, он позволил ему жить невредимым.

    Но в сознании обезьян глубоко укрепилось убеждение, что Тарзан — могучий боец и странное создание. Странное потому, что в его руках была жизнь врага, и, вместо того, чтобы его убить, он позволил ему жить невредимым.

    — Приемыш обезьяны · книга
11. «

    — Я знала, что он лжет, — сказала она. — О, что за отвратительное создание! — Так вы не сердитесь на меня? И ответ ее, хотя не вполне логичный, звучал совсем по-женски: — А Ольга де Куд очень красива? — спросила она. И Тарзан, засмеявшись, снова поцеловал ее: — В десять раз менее красива, чем вы, дорогая.

    — Я знала, что он лжет, — сказала она. — О, что за отвратительное создание! — Так вы не сердитесь на меня? И ответ ее, хотя не вполне логичный, звучал совсем по-женски: — А Ольга де Куд очень красива? — спросила она. И Тарзан, засмеявшись, снова поцеловал ее: — В десять раз менее красива, чем вы, дорогая.

    — Тарзан · книга
12. «

    — Это сон, наверное, и я проснусь и увижу страшный нож, направленный в сердце, — поцелуй меня, дорогой, один раз поцелуй, пока я не проснулась. Тарзан не заставил себя просить. Он обнял любимую девушку своими сильными руками и поцеловал ее не раз, а сотни раз, пока она не замерла, трепещущая в его объятиях; когда он отпустил её, она сама обвила руками его шею и, притянув его к себе, прижалась губами к его кубам. — Ну, что же? — спросил он. — Сон ли я? Или живой, реальный человек?

    — Это сон, наверное, и я проснусь и увижу страшный нож, направленный в сердце, — поцелуй меня, дорогой, один раз поцелуй, пока я не проснулась. Тарзан не заставил себя просить. Он обнял любимую девушку своими сильными руками и поцеловал ее не раз, а сотни раз, пока она не замерла, трепещущая в его объятиях; когда он отпустил её, она сама обвила руками его шею и, притянув его к себе, прижалась губами к его кубам. — Ну, что же? — спросил он. — Сон ли я? Или живой, реальный человек?

    — Тарзан · книга
13. «

    Глупец тот, кто совершает поступок без всякого основания.

    Глупец тот, кто совершает поступок без всякого основания.

    — Тарзан · книга
14. «

    ... и она одарила Тарзана такой прелестной улыбкой, что он почувствовал: мужчина может решиться на гораздо больший подвиг только для того, чтобы заслужить такую улыбку.

    ... и она одарила Тарзана такой прелестной улыбкой, что он почувствовал: мужчина может решиться на гораздо больший подвиг только для того, чтобы заслужить такую улыбку.

    — Возвращение в джунгли · книга
15. «

    Он лежал таким образом некоторое время, глядя, как постепенно уменьшались и исчезали огни парохода, и ему даже в голову не пришло крикнуть о помощи. Он никогда не обращался ни к кому за помощью, и ничего нет удивительного, что не подумал об этом и сейчас. Всегда он расчитывал только на собственную смелость и находчивость, да и не было у него, со времени Калы, никого, кто мог бы отозваться на его зов. Когда он спохватился, было уже поздно.

    Он лежал таким образом некоторое время, глядя, как постепенно уменьшались и исчезали огни парохода, и ему даже в голову не пришло крикнуть о помощи. Он никогда не обращался ни к кому за помощью, и ничего нет удивительного, что не подумал об этом и сейчас. Всегда он расчитывал только на собственную смелость и находчивость, да и не было у него, со времени Калы, никого, кто мог бы отозваться на его зов. Когда он спохватился, было уже поздно.

    — Возвращение в джунгли · книга
16. «

    Боже! — говорил он себе. — Они все одинаковы. Плутуют, убивают, лгут, обманывают, и все это из-за того, от чего отказались бы звери джунглей: из-за денег, которые могут доставить им утонченные наслаждения немощных. Жалкие привычки делают их рабами их несчастной участи, а они твердо убеждены в том, что они цари творения, наслаждающиеся единственным ценным в жизни.

    Боже! — говорил он себе. — Они все одинаковы. Плутуют, убивают, лгут, обманывают, и все это из-за того, от чего отказались бы звери джунглей: из-за денег, которые могут доставить им утонченные наслаждения немощных. Жалкие привычки делают их рабами их несчастной участи, а они твердо убеждены в том, что они цари творения, наслаждающиеся единственным ценным в жизни.

    — Тарзан · книга
17. «

    Звери благороднее людей, они не снисходят до трусливых интриг.

    Звери благороднее людей, они не снисходят до трусливых интриг.

    — Тарзан · книга
18. «

    Чем больше знаешь о какой-нибудь религии, тем меньше веришь в нее...

    Чем больше знаешь о какой-нибудь религии, тем меньше веришь в нее...

    — Лэ · книга
19. «

    Тарзан вернулся к своему креслу на палубе и погрузился в размышления и воспоминания о тех уже многочисленных образчиках людской жестокости, людского себялюбия, злобы, свидетелем которых ему пришлось быть с того дня, когда четыре года тому назад, в джунглях, его взор впервые упал на другое человеческое существо — на черного Кулонгу, копье которого положило конец жизни Калы, огромной обезьяны-самки, и тем самым лишило юного Тарзана единственной матери, которую он знал.

    Тарзан вернулся к своему креслу на палубе и погрузился в размышления и воспоминания о тех уже многочисленных образчиках людской жестокости, людского себялюбия, злобы, свидетелем которых ему пришлось быть с того дня, когда четыре года тому назад, в джунглях, его взор впервые упал на другое человеческое существо — на черного Кулонгу, копье которого положило конец жизни Калы, огромной обезьяны-самки, и тем самым лишило юного Тарзана единственной матери, которую он знал.

    — Возвращение в джунгли · книга
20. «

    Мугамби от роду не ел никогда сырого мяса, в то время как Тарзан до двадцати лет не пробовал жареной или вареной пищи и только последние три или четыре года приобщился к столу цивилизованных людей. Но не только привычка детства заставляла его предпочитать сырое мясо; нет, он находил, что вкус его в значительной мере портился от жарения, и гораздо более любил сочное мясо свежеубитой, еще теплой добычи. Представителям культурного человечества, конечно, внушило бы ужас и отвращение то, что Тарзан находил тонкий вкус в сыром мясе и считал лакомством каких-то гусениц.

    Мугамби от роду не ел никогда сырого мяса, в то время как Тарзан до двадцати лет не пробовал жареной или вареной пищи и только последние три или четыре года приобщился к столу цивилизованных людей. Но не только привычка детства заставляла его предпочитать сырое мясо; нет, он находил, что вкус его в значительной мере портился от жарения, и гораздо более любил сочное мясо свежеубитой, еще теплой добычи. Представителям культурного человечества, конечно, внушило бы ужас и отвращение то, что Тарзан находил тонкий вкус в сыром мясе и считал лакомством каких-то гусениц.

    — Тарзан и его звери · книга