776 лучших фраз Фёдора Михайловича Достоевского

Ниже 776 цитат Фёдора Михайловича Достоевского — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Меня именно бесит, что меня, как дурака, как самого низкого подлеца, все считают способным иметь такие низкие, такие слабые чувства… думают, что я с ума схожу от горя… Вздор! Я отбросил, я забыл старые чувства! Для меня нет воспоминаний… да! да! да! и да!

   Меня именно бесит, что меня, как дурака, как самого низкого подлеца, все считают способным иметь такие низкие, такие слабые чувства… думают, что я с ума схожу от горя… Вздор! Я отбросил, я забыл старые чувства! Для меня нет воспоминаний… да! да! да! и да!

   — Николай Сергеич · книга
2. «

   Клянусь вам, господа, что слишком сознавать — это болезнь, настоящая, полная болезнь.

   Клянусь вам, господа, что слишком сознавать — это болезнь, настоящая, полная болезнь.

   — Записки из подполья · книга
3. «

   За что превозносят любовь? За страдания. Людям нравится ощущать себя святыми мучениками, заложниками страстей. Любовь — сложнейшая эмоция, но она конечна, как и всё в этом мире. И нет в ней ничего святого, как и в тех, кто верит и ждёт её.

   За что превозносят любовь? За страдания. Людям нравится ощущать себя святыми мучениками, заложниками страстей. Любовь — сложнейшая эмоция, но она конечна, как и всё в этом мире. И нет в ней ничего святого, как и в тех, кто верит и ждёт её.
4. «

   Я требую уважения, князь, и желаю получать его даже и от тех лиц, которым дарю, так сказать, мое сердце.

   Я требую уважения, князь, и желаю получать его даже и от тех лиц, которым дарю, так сказать, мое сердце.

   — Гаврила Ардалионович Иволгин · книга
5. «

   Всё чувство её, сдерживаемое столько времени, вдруг разом вырвалось наружу в неудержимом порыве, и мне стало понятно это странное упорство сердца, целомудренно таящего себя до времени и тем упорнее, тем суровее, чем сильнее потребность излить себя, высказаться, и всё это до того неизбежного порыва, когда всё существо вдруг до самозабвения отдается этой потребности любви, благодарности, ласкам, слезам...

   Всё чувство её, сдерживаемое столько времени, вдруг разом вырвалось наружу в неудержимом порыве, и мне стало понятно это странное упорство сердца, целомудренно таящего себя до времени и тем упорнее, тем суровее, чем сильнее потребность излить себя, высказаться, и всё это до того неизбежного порыва, когда всё существо вдруг до самозабвения отдается этой потребности любви, благодарности, ласкам, слезам...

   — Иван Петрович · книга
6. «

   Помни, Аня, я тебя всегда горячо любил и не изменял тебе никогда, даже мысленно!

   Помни, Аня, я тебя всегда горячо любил и не изменял тебе никогда, даже мысленно!
7. «

   Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?..

   Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?..

   — Мечтатель · книга
8. «

   Тоска моя о ней свела бы меня в гроб и буквально довела бы меня до самоубийства. Я несчастный сумасшедший! Любовь в таком виде есть болезнь.

   Тоска моя о ней свела бы меня в гроб и буквально довела бы меня до самоубийства. Я несчастный сумасшедший! Любовь в таком виде есть болезнь.
9. «

   В основании всех человеческих добродетелей лежит глубочайший эгоизм.

   В основании всех человеческих добродетелей лежит глубочайший эгоизм.

   — Князь · книга
10. «

    Я боюсь только одного – оказаться недостойным моих мучений.

    Я боюсь только одного – оказаться недостойным моих мучений.
11. «

    Дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак!

    Дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак!

    — Алексей Волковский · книга
12. «

    Я странно читаю, и чтение странно действует на меня. Что-нибудь, давно перечитанное, почитаю вновь и как будто напрягусь новыми силами, вникаю во все, отчетливо понимаю и сам извлекаю умение создавать.

    Я странно читаю, и чтение странно действует на меня. Что-нибудь, давно перечитанное, почитаю вновь и как будто напрягусь новыми силами, вникаю во все, отчетливо понимаю и сам извлекаю умение создавать.
13. «

    Ведь надобно же, чтоб у всякого человека было хоть одно такое место, где бы и его пожалели!

    Ведь надобно же, чтоб у всякого человека было хоть одно такое место, где бы и его пожалели!

    — Семен Захарович Мармеладов · книга
14. «

    Не желаю вам много счастия — наскучит; не желаю и беды; а в след за народною философией повторю просто: «Живите больше» и постарайтесь как-нибудь не очень скучать.

    Не желаю вам много счастия — наскучит; не желаю и беды; а в след за народною философией повторю просто: «Живите больше» и постарайтесь как-нибудь не очень скучать.

    — Степан Трофимович Верховенский · книга
15. «

    Она предвкушала наслаждение любить без памяти и мучить до боли того, кого любишь, именно за то, что любишь, и потому-то, может быть, и поспешила отдаться ему в жертву первая.

    Она предвкушала наслаждение любить без памяти и мучить до боли того, кого любишь, именно за то, что любишь, и потому-то, может быть, и поспешила отдаться ему в жертву первая.

    — Униженные и оскорблённые · книга
16. «

    ...русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на самую Россию. Мой либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нём смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё. Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм <...>. Эту ненависть к России, ещё не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чём она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова «любовь к отечеству» стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное.

    ...русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на самую Россию. Мой либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нём смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё. Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм <...>. Эту ненависть к России, ещё не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чём она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова «любовь к отечеству» стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное.

    — Евгений Павлович · книга
17. «

    А ведь дети — образ Христов: «Сих есть царствие божие». Он велел их чтить и любить, они будущее человечество...

    А ведь дети — образ Христов: «Сих есть царствие божие». Он велел их чтить и любить, они будущее человечество...

    — Родион Раскольников · книга
18. «

    О друг мой, брак — это нравственная смерть всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня, отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, ещё, пожалуй, не мои, то есть разумеется, не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо истине…

    О друг мой, брак — это нравственная смерть всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня, отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, ещё, пожалуй, не мои, то есть разумеется, не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо истине…

    — Степан Трофимович Верховенский · книга
19. «

    Да, я сумрачен, я беспрерывно закрываюсь. Я часто желаю выйти из общества. Я, может быть, и буду делать добро людям, но часто не вижу причины им делать добро. И совсем люди не так прекрасны, чтобы о них так заботится. Зачем они не подходят прямо и откровенно и к чему я непременно сам и первый обязан к ним лезть?

    Да, я сумрачен, я беспрерывно закрываюсь. Я часто желаю выйти из общества. Я, может быть, и буду делать добро людям, но часто не вижу причины им делать добро. И совсем люди не так прекрасны, чтобы о них так заботится. Зачем они не подходят прямо и откровенно и к чему я непременно сам и первый обязан к ним лезть?

    — Подросток · книга
20. «

    Но в этих глазах, равно как и в очертании прелестных губ, было нечто такое, во что, конечно, можно было брату его влюбиться ужасно, но что, может быть, нельзя было долго любить.

    Но в этих глазах, равно как и в очертании прелестных губ, было нечто такое, во что, конечно, можно было брату его влюбиться ужасно, но что, может быть, нельзя было долго любить.

    — Fyodor Dostoyevsky · книга