43 цитаты Маргарета Этвуда, которые захочется сохранить

Подборка из 43 цитаты Маргарета Этвуда: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Я смотрю на закат и думаю о том, каков он зимой. Нежно, легко падает снег, всё покрывается мягкими кристаллами, дымка лунного света перед дождём размывает контуры, гасит цвета. Говорят, после первого озноба замёрзнуть до смерти не больно. Лежишь на спине в снегу, будто ангел в детской игре, и засыпаешь. Позади я ощущаю её присутствие – моя предшественница, моя копия поворачивается в пустоте под люстрой в пернатом звёздном костюме, птица, остановленная в полёте, женщина, обращённая в ангела, в ожидании, когда кто-нибудь её найдёт. На сей раз – я. Как могла я верить, что здесь одинока. Нас всегда было двое. Кончай уже, говорит она. Я устала от этой мелодрамы, я устала молчать. Тебе некого защитить, твоя жизнь никому не ценна. Я хочу, чтоб она прекратилась.

   Я смотрю на закат и думаю о том, каков он зимой. Нежно, легко падает снег, всё покрывается мягкими кристаллами, дымка лунного света перед дождём размывает контуры, гасит цвета. Говорят, после первого озноба замёрзнуть до смерти не больно. Лежишь на спине в снегу, будто ангел в детской игре, и засыпаешь. Позади я ощущаю её присутствие – моя предшественница, моя копия поворачивается в пустоте под люстрой в пернатом звёздном костюме, птица, остановленная в полёте, женщина, обращённая в ангела, в ожидании, когда кто-нибудь её найдёт. На сей раз – я. Как могла я верить, что здесь одинока. Нас всегда было двое. Кончай уже, говорит она. Я устала от этой мелодрамы, я устала молчать. Тебе некого защитить, твоя жизнь никому не ценна. Я хочу, чтоб она прекратилась.

   — Фредова · книга
2. «

   Бессмертие и смертность не созданы друг для друга: они – как огонь и грязь, только победителем всегда выходит огонь. Но богов это ничуть не смущало. Им даже нравилось. Любуясь, что творится со смертными от их божественной любви, они покатывались со смеху. Было в них, богах, что-то от детей – и это было отвратительно.

   Бессмертие и смертность не созданы друг для друга: они – как огонь и грязь, только победителем всегда выходит огонь. Но богов это ничуть не смущало. Им даже нравилось. Любуясь, что творится со смертными от их божественной любви, они покатывались со смеху. Было в них, богах, что-то от детей – и это было отвратительно.

   — Пенелопиада · книга
3. «

   Легкомыслие — не то же, что и легкость мысли; над ним не надо трудиться.

   Легкомыслие — не то же, что и легкость мысли; над ним не надо трудиться.

   — Рассказ Служанки · книга
4. «

   — Пассивность, — сказал он наконец, — вот что нас губит. Чувствуешь, что тяжелеешь, тонешь в болоте; но так и стоишь на месте.

   — Пассивность, — сказал он наконец, — вот что нас губит. Чувствуешь, что тяжелеешь, тонешь в болоте; но так и стоишь на месте.

   — Лакомый кусочек · книга
5. «

   Разница между дурой и невеждой в том, что невежда может чему-нибудь научиться.

   Разница между дурой и невеждой в том, что невежда может чему-нибудь научиться.

   — Она же Грейс · книга
6. «

   Нет ничего тягостнее вынужденной благодарности.

   Нет ничего тягостнее вынужденной благодарности.

   — Слепой убийца · книга
7. «

   Родителей нужно оберегать от реальности.

   Родителей нужно оберегать от реальности.

   — Лакомый кусочек · книга
8. «

   Когда миловидная женщина входит в дверь, здравый смысл улетучивается в окно.

   Когда миловидная женщина входит в дверь, здравый смысл улетучивается в окно.

   — Она же Грейс · книга
9. «

   Простите, что в этой истории столько боли. Простите, что она обрывочна, словно тело, пойманное в перекрёстный обстрел или силой разодранное. Я ничего не могу поделать.

   Простите, что в этой истории столько боли. Простите, что она обрывочна, словно тело, пойманное в перекрёстный обстрел или силой разодранное. Я ничего не могу поделать.

   — Фредова · книга
10. «

    Кажется, не осталось уже ни одной человеческой надобности, которую рынок не использовал бы в своих целях.

    Кажется, не осталось уже ни одной человеческой надобности, которую рынок не использовал бы в своих целях.

    — Лакомый кусочек · книга
11. «

    Мы – для размножения; мы не наложницы, не гейши, не куртизанки. Напротив: нас отдаляют от этого статуса как только возможно. Не в утехах вовсе наше значение, негде цвести тайным влечениям; к нам или к ним особыми дарами не подольститься, любви не за что зацепиться. Мы – двуногие утробы, вот и всё: священные сосуды, ходячие потиры.

    Мы – для размножения; мы не наложницы, не гейши, не куртизанки. Напротив: нас отдаляют от этого статуса как только возможно. Не в утехах вовсе наше значение, негде цвести тайным влечениям; к нам или к ним особыми дарами не подольститься, любви не за что зацепиться. Мы – двуногие утробы, вот и всё: священные сосуды, ходячие потиры.

    — Фредова · книга
12. «

    Кулак больше суммы пальцев.

    Кулак больше суммы пальцев.

    — Слепой убийца · книга
13. «

    Миг предательства хуже всего, миг, когда понимаешь без тени сомнения, что тебя предали: что некий человек настолько желает тебе зла. Будто в лифте, который обрезали сверху. Падаешь, падаешь и не знаешь, когда ударит.

    Миг предательства хуже всего, миг, когда понимаешь без тени сомнения, что тебя предали: что некий человек настолько желает тебе зла. Будто в лифте, который обрезали сверху. Падаешь, падаешь и не знаешь, когда ударит.

    — Фредова · книга
14. «

    Что ж поделать, простите меня. Я беженка из прошлого и, как все беженцы, вспоминаю обычаи и привычки бытия, которые бросила или вынуждена была бросить, и все они отсюда мнятся причудливыми, а я – ими одержимой. Как белогвардеец в Париже, что пьёт чай, заблудившись в двадцатом веке, я влекусь назад, тщусь вновь обрести далёкие тропы; сентиментальничаю без меры, теряюсь. Рыдаю. Это рыдания, не плач. Сижу на стуле и истекаю влагой, как губка.

    Что ж поделать, простите меня. Я беженка из прошлого и, как все беженцы, вспоминаю обычаи и привычки бытия, которые бросила или вынуждена была бросить, и все они отсюда мнятся причудливыми, а я – ими одержимой. Как белогвардеец в Париже, что пьёт чай, заблудившись в двадцатом веке, я влекусь назад, тщусь вновь обрести далёкие тропы; сентиментальничаю без меры, теряюсь. Рыдаю. Это рыдания, не плач. Сижу на стуле и истекаю влагой, как губка.

    — Фредова · книга
15. «

    Попадаются песни, на которые не стоит даже тратить дыхание.

    Попадаются песни, на которые не стоит даже тратить дыхание.

    — Пенелопиада · книга
16. «

    При жизни беспощадная, безжалостна и в смерти.

    При жизни беспощадная, безжалостна и в смерти.

    — Пенелопиада · книга
17. «

    Каждый миф есть одна из версий правды.

    Каждый миф есть одна из версий правды.
18. «

    Люди тогда думали, что Культура делает вас лучше. Верили, что она может возвысить... Они еще не видели Гитлера в опере.

    Люди тогда думали, что Культура делает вас лучше. Верили, что она может возвысить... Они еще не видели Гитлера в опере.

    — Слепой убийца · книга
19. «

    …от недостатка секса никто не умирает. Умирают от недостатка любви. Мне здесь некого любить; все, кого я могла любить, умерли или ушли. Кто знает, где они сейчас или как их теперь зовут? Они вполне могут быть нигде, как и я для них. Я тоже без вести пропавшая. Временами я вижу их лица во мраке, они мерцают, точно лики святых в древнем иностранном соборе, в огоньках сквозистых свечей; свечей, которые зажигаешь, чтобы помолиться на коленях, лбом на деревянном парапете, в надежде на ответ. Я могу вызвать их, но они лишь мираж, они ненадолго. Виновна ли я, что хочу реальное тело, хочу кого-то обнять? Без этого я тоже бестелесна. Можно слушать, как сердце стучит о пружины кровати, можно гладить себя под сухими белыми простынями в темноте, но я сама слишком суха, и бела, и жестка, зерниста; всё равно что вести пальцами по тарелке высушенного риса; по снегу. В этом нечто от смерти, нечто от пустыни. Я – словно комната, где прежде что-то случалось, а теперь не случается ничего, лишь пыльца сорняков, что растут за окном, носится по полу, будто пыль.

    …от недостатка секса никто не умирает. Умирают от недостатка любви. Мне здесь некого любить; все, кого я могла любить, умерли или ушли. Кто знает, где они сейчас или как их теперь зовут? Они вполне могут быть нигде, как и я для них. Я тоже без вести пропавшая. Временами я вижу их лица во мраке, они мерцают, точно лики святых в древнем иностранном соборе, в огоньках сквозистых свечей; свечей, которые зажигаешь, чтобы помолиться на коленях, лбом на деревянном парапете, в надежде на ответ. Я могу вызвать их, но они лишь мираж, они ненадолго. Виновна ли я, что хочу реальное тело, хочу кого-то обнять? Без этого я тоже бестелесна. Можно слушать, как сердце стучит о пружины кровати, можно гладить себя под сухими белыми простынями в темноте, но я сама слишком суха, и бела, и жестка, зерниста; всё равно что вести пальцами по тарелке высушенного риса; по снегу. В этом нечто от смерти, нечто от пустыни. Я – словно комната, где прежде что-то случалось, а теперь не случается ничего, лишь пыльца сорняков, что растут за окном, носится по полу, будто пыль.

    — Фредова · книга
20. «

    Любовь отдаёт, брак покупает и продаёт.

    Любовь отдаёт, брак покупает и продаёт.

    — Слепой убийца · книга