41 цитата Мариши Пессла: от иронии до философии

Подборка из 41 цитата Мариши Пессла: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Моя утрата выпотрошила меня. Я осталась пустой оболочкой. Когда так любишь и теряешь, исцеление невозможно.

   Моя утрата выпотрошила меня. Я осталась пустой оболочкой. Когда так любишь и теряешь, исцеление невозможно.

   — Марлоу Хьюз · книга
2. «

   Лицо у нее было как потускневшая лампочка – человек всю жизнь провел в услужении, сразу видно.

   Лицо у нее было как потускневшая лампочка – человек всю жизнь провел в услужении, сразу видно.

   — Ночное кино · книга
3. «

   Я не знал, каков будет финал, что обрету я, когда все закончится, – взгляну ли на руины и узрю в его истории зло и падение или в его поступках, в его попытках спасти дочь, в его ненасытной жажде гнуть жизнь до последнего предела, рискуя ее сломать, увижу себя. Надо полагать, поведав мне все, он умудрится исчезнуть быстрее ветра над полями. Я очнусь где-нибудь вдали отсюда, спрашивая себя, не привиделось ли мне, на самом ли деле он был в этом тихом доме, балансирующем на краю земли. Но, шагнув ему навстречу, я знал одно: он сядет рядом и поведает мне свою правду. И я выслушаю.

   Я не знал, каков будет финал, что обрету я, когда все закончится, – взгляну ли на руины и узрю в его истории зло и падение или в его поступках, в его попытках спасти дочь, в его ненасытной жажде гнуть жизнь до последнего предела, рискуя ее сломать, увижу себя. Надо полагать, поведав мне все, он умудрится исчезнуть быстрее ветра над полями. Я очнусь где-нибудь вдали отсюда, спрашивая себя, не привиделось ли мне, на самом ли деле он был в этом тихом доме, балансирующем на краю земли. Но, шагнув ему навстречу, я знал одно: он сядет рядом и поведает мне свою правду. И я выслушаю.

   — Ночное кино · книга
4. «

   Писать о таких душераздирающих вещах – все равно что день за днем смотреть на солнце. Как ни старайся, особо не разглядишь. И непременно ослепнешь.

   Писать о таких душераздирающих вещах – все равно что день за днем смотреть на солнце. Как ни старайся, особо не разглядишь. И непременно ослепнешь.

   — Ночное кино · книга
5. «

   Смертный страх важен не менее любви. Он пронзает нашу жизнь до глубин нутра – и так мы понимаем, кто мы есть. Попятишься, прикроешь глаза? Или тебе хватит сил шагнуть к обрыву и заглянуть в бездну? Хочешь ты знать, что там обитает, или и дальше жить в сумеречном самообмане, где нас заточил этот мир торгашей, где мы заперты, как слепые гусеницы в вечном коконе? Что ты сделаешь – зажмуришься, съежишься и умрешь? Или с боем пробьешься наружу и взлетишь?

   Смертный страх важен не менее любви. Он пронзает нашу жизнь до глубин нутра – и так мы понимаем, кто мы есть. Попятишься, прикроешь глаза? Или тебе хватит сил шагнуть к обрыву и заглянуть в бездну? Хочешь ты знать, что там обитает, или и дальше жить в сумеречном самообмане, где нас заточил этот мир торгашей, где мы заперты, как слепые гусеницы в вечном коконе? Что ты сделаешь – зажмуришься, съежишься и умрешь? Или с боем пробьешься наружу и взлетишь?

   — Ночное кино · книга
6. «

   Актер готов без устали слушать похвалы блистательной своей игре…

   Актер готов без устали слушать похвалы блистательной своей игре…

   — Ночное кино · книга
7. «

   Сотня разных мыслей пронеслась у меня в голове в этот миг. Охотники глядят в глаза добыче – что они видят? Я не знал, отыщу ли его, а если отыщу – захочу ли убить его, проклясть его или разрыдаться. Может, пожалею его, преклоню колена пред уязвимым ребенком, что живет в каждом взрослом. Но я чувствовал, что он ждал меня, что мы всего лишь сядем в эти пустые кресла, один отец и другой, и станет лить дождь, и дым, свивая новое гипнотическое заклятие, обволочет нас, и он мне расскажет. И в повести его будет невообразимая тьма, и кровавые потеки, и, вероятно, она продлится много дней, и будут крики, и ярко-красные птицы, и изумительные вспышки надежды, подобные солнцу, что в единый миг освящает чернейшее море. Я столько узнаю о грани, до которой доходят люди, дабы что-то почувствовать, сколько мне и не снилось, и услышу смех Сэм в смехе Сандры.

   Сотня разных мыслей пронеслась у меня в голове в этот миг. Охотники глядят в глаза добыче – что они видят? Я не знал, отыщу ли его, а если отыщу – захочу ли убить его, проклясть его или разрыдаться. Может, пожалею его, преклоню колена пред уязвимым ребенком, что живет в каждом взрослом. Но я чувствовал, что он ждал меня, что мы всего лишь сядем в эти пустые кресла, один отец и другой, и станет лить дождь, и дым, свивая новое гипнотическое заклятие, обволочет нас, и он мне расскажет. И в повести его будет невообразимая тьма, и кровавые потеки, и, вероятно, она продлится много дней, и будут крики, и ярко-красные птицы, и изумительные вспышки надежды, подобные солнцу, что в единый миг освящает чернейшее море. Я столько узнаю о грани, до которой доходят люди, дабы что-то почувствовать, сколько мне и не снилось, и услышу смех Сэм в смехе Сандры.

   — Ночное кино · книга
8. «

   …не забудешь ведь, как драться за свою жизнь. И никогда не поздно вспомнить, если еще жив.

   …не забудешь ведь, как драться за свою жизнь. И никогда не поздно вспомнить, если еще жив.

   — Ночное кино · книга
9. «

   Жизнь — цветок, что расцветает ярко и исчезает вовсе.

   Жизнь — цветок, что расцветает ярко и исчезает вовсе.

   — Станислас Кордова · книга
10. «

    Все-таки великолепен этот город – он макиавеллиевский по природе своей. Люди почти не обременяют тебя довершениями, завершениями, свершениями, вообще редко бывают последовательны – и нарочно выкручиваться незачем, тебя просто несет потоком нью-йоркской жизни. Изо дня в день Нью-Йорк подтачивает своих обитателей великим потопом, и только сильнейшим – волевым наследникам Спартака – хватает сил не просто не утонуть, но держаться курса. Касается и работы, и личной жизни. Спустя какую-то пару месяцев почти все оказываются в далекой дали от места назначения, застревают в колючих кустах посреди трясины, хотя направлялись прямиком к океану. Кое-кто попросту тонет (садится на наркоту) или выползает на берег (переезжает в Коннектикут).

    Все-таки великолепен этот город – он макиавеллиевский по природе своей. Люди почти не обременяют тебя довершениями, завершениями, свершениями, вообще редко бывают последовательны – и нарочно выкручиваться незачем, тебя просто несет потоком нью-йоркской жизни. Изо дня в день Нью-Йорк подтачивает своих обитателей великим потопом, и только сильнейшим – волевым наследникам Спартака – хватает сил не просто не утонуть, но держаться курса. Касается и работы, и личной жизни. Спустя какую-то пару месяцев почти все оказываются в далекой дали от места назначения, застревают в колючих кустах посреди трясины, хотя направлялись прямиком к океану. Кое-кто попросту тонет (садится на наркоту) или выползает на берег (переезжает в Коннектикут).

    — Ночное кино · книга
11. «

    Все мы поголовно храним свои шкатулки – темные покои, где под замком прячется то, что копьем пронзило нам сердце. Там скрывается ответ на вопрос «зачем?» – то, к чему стремишься, во имя чего ранишь все вокруг. И если ее открыть, наступит ли свобода? Нет. Ибо неприступная тюрьма с неуязвимым замком – твоя собственная голова.

    Все мы поголовно храним свои шкатулки – темные покои, где под замком прячется то, что копьем пронзило нам сердце. Там скрывается ответ на вопрос «зачем?» – то, к чему стремишься, во имя чего ранишь все вокруг. И если ее открыть, наступит ли свобода? Нет. Ибо неприступная тюрьма с неуязвимым замком – твоя собственная голова.

    — Вольфганг Бекман · книга
12. «

    — Я же говорю. Я люблю тебя. Не как друга, не как босса, а по правде люблю. Я уже целые сутки знаю. — По-моему, это как желудочный грипп. Скоро пройдет.

    — Я же говорю. Я люблю тебя. Не как друга, не как босса, а по правде люблю. Я уже целые сутки знаю. — По-моему, это как желудочный грипп. Скоро пройдет.

    — Ночное кино · книга
13. «

    Я понимала, что, добиваясь славы, обрекаешь себя на дешевый карнавал, где ты навеки заточен в клетке, и тебе аплодируют, однако над тобою равно и насмехаются.

    Я понимала, что, добиваясь славы, обрекаешь себя на дешевый карнавал, где ты навеки заточен в клетке, и тебе аплодируют, однако над тобою равно и насмехаются.

    — Ночное кино · книга
14. «

    В исламе Иблис. В буддизме Мара. В Древнем Египте Сет. В западных цивилизациях Сатана. Если приглядеться, удивительно, сколь повсеместно его на самом деле признают.

    В исламе Иблис. В буддизме Мара. В Древнем Египте Сет. В западных цивилизациях Сатана. Если приглядеться, удивительно, сколь повсеместно его на самом деле признают.

    — Марлоу Хьюз · книга
15. «

    Есть люди, которые попросту не желают трезветь. Реальность им не нужна. Жизнь подставила подножку – им удобнее так и валяться носом в грязи.

    Есть люди, которые попросту не желают трезветь. Реальность им не нужна. Жизнь подставила подножку – им удобнее так и валяться носом в грязи.

    — Оливия Эндикотт · книга
16. «

    Порой людей так тяготит тайна, что они готовы выдать ее за здорово живешь первому, кто готов выслушать.

    Порой людей так тяготит тайна, что они готовы выдать ее за здорово живешь первому, кто готов выслушать.

    — Ночное кино · книга
17. «

    Подозреваемая, но незримая угроза, питаемая воображением, изнурительна и всемогуща. Она калечит, не успеваешь ты выйти из комнаты, вылезти из постели, хотя бы открыть глаза и вздохнуть.

    Подозреваемая, но незримая угроза, питаемая воображением, изнурительна и всемогуща. Она калечит, не успеваешь ты выйти из комнаты, вылезти из постели, хотя бы открыть глаза и вздохнуть.

    — Ночное кино · книга
18. «

    Детективы оборачиваются отъявленными лентяями, если сразу же решают, что речь идет о самоубийстве, – и зачастую упускают ключевые детали, из которых складывается совсем иная история.

    Детективы оборачиваются отъявленными лентяями, если сразу же решают, что речь идет о самоубийстве, – и зачастую упускают ключевые детали, из которых складывается совсем иная история.

    — Ночное кино · книга
19. «

    Время высасывает из памяти и страх, и боль.

    Время высасывает из памяти и страх, и боль.

    — Оливия Эндикотт · книга
20. «

    Всякий раз, когда Сэм попадала под мою ненадежную опеку, няня откровенно наслаждалась властью телохранительницы, личного сопровождающего и спецназовца-наемника. В этом раскладе я был нестабильным государством третьего мира, с коррумпированным правительством, некондиционной инфраструктурой, восстаниями мятежников и экономикой в свободном падении.

    Всякий раз, когда Сэм попадала под мою ненадежную опеку, няня откровенно наслаждалась властью телохранительницы, личного сопровождающего и спецназовца-наемника. В этом раскладе я был нестабильным государством третьего мира, с коррумпированным правительством, некондиционной инфраструктурой, восстаниями мятежников и экономикой в свободном падении.

    — Ночное кино · книга