356 цитат Михаила Юрьевича Лермонтова, проверенных временем

Подборка из 356 цитат Михаила Юрьевича Лермонтова: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Огонь любви первоначальной Ты в ней решился зародить И далее не мог любить Достигнув цели сей печальной.

   Огонь любви первоначальной Ты в ней решился зародить И далее не мог любить Достигнув цели сей печальной.
2. «

   Завтра она захочет вознаградить меня. Я все это уж знаю наизусть — вот что скучно!

   Завтра она захочет вознаградить меня. Я все это уж знаю наизусть — вот что скучно!

   — Печорин Григорий Александрович · книга
3. «

   За всё я равно благодарен; У бога счастья не прошу И молча зло переношу.

   За всё я равно благодарен; У бога счастья не прошу И молча зло переношу.

   — Валерик · книга
4. «

   В первой молодости я был мечтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные, то радостные образы, которые рисовало мне мое беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне досталось? <...> Я вступил в эту жизнь, пережив её уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно известной книге.

   В первой молодости я был мечтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные, то радостные образы, которые рисовало мне мое беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне досталось? <...> Я вступил в эту жизнь, пережив её уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно известной книге.

   — Печорин Григорий Александрович · книга
5. «

   Чем успокоишь жизнь мою, Когда уж обратила в прах Мои надежды в сем краю, А может быть, и в небесах?..

   Чем успокоишь жизнь мою, Когда уж обратила в прах Мои надежды в сем краю, А может быть, и в небесах?..
6. «

   Из детских рано вырвался одежд И сердце бросил в море жизни шумной; И мир не пощадил – и Бог не спас!

   Из детских рано вырвался одежд И сердце бросил в море жизни шумной; И мир не пощадил – и Бог не спас!
7. «

   Я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь, — теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!..

   Я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь, — теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!..

   — Печорин Григорий Александрович · книга
8. «

   Что без страданий жизнь поэта? И что без бури океан?

   Что без страданий жизнь поэта? И что без бури океан?
9. «

   Сильна к преданьям в людях вера.

   Сильна к преданьям в людях вера.
10. «

    Уж эти мачехи! — презлобные творенья.

    Уж эти мачехи! — презлобные творенья.

    — Эмилия · книга
11. «

    Не забывайся, будь в пирах умерен.

    Не забывайся, будь в пирах умерен.

    — Измаил-бей · книга
12. «

    Но в этих сшибках удалых Забавы много, толку мало; Прохладным вечером, бывало, Мы любовалися на них, Без кровожадного волненья, Как на трагический балет; Зато видал я представленья, Каких у вас на сцене нет...

    Но в этих сшибках удалых Забавы много, толку мало; Прохладным вечером, бывало, Мы любовалися на них, Без кровожадного волненья, Как на трагический балет; Зато видал я представленья, Каких у вас на сцене нет...
13. «

    Плачь! Плачь — но что такое, Нина, Что слезы женские? Вода! Я ж плакал? Я, мужчина! От злобы, ревности, мученья и стыда Я плакал — да! А ты не знаешь, что такое значит Когда мужчина — плачет! О! в этот миг к нему не подходи: Смерть у него в руках — и ад в его груди

    Плачь! Плачь — но что такое, Нина, Что слезы женские? Вода! Я ж плакал? Я, мужчина! От злобы, ревности, мученья и стыда Я плакал — да! А ты не знаешь, что такое значит Когда мужчина — плачет! О! в этот миг к нему не подходи: Смерть у него в руках — и ад в его груди

    — Арбенин · книга
14. «

    Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной нежнейшей дружбы.

    Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной нежнейшей дружбы.

    — Герой нашего времени · книга
15. «

    Придет ли вестник избавленья Открыть мне жизни назначенье, Цель упований и страстей, Поведать – что мне Бог готовил, Зачем так горько прекословил Надеждам юности моей.

    Придет ли вестник избавленья Открыть мне жизни назначенье, Цель упований и страстей, Поведать – что мне Бог готовил, Зачем так горько прекословил Надеждам юности моей.
16. «

    Мы живем среди полей И лесов дремучих, Мы счастливее царей И вельмож могучих...

    Мы живем среди полей И лесов дремучих, Мы счастливее царей И вельмож могучих...

    — Цыган · книга
17. «

    Толпой угрюмою и скоро позабытой Над миром мы пройдем без шума и следа, Не бросивши векам ни мысли плодовитой, Ни гением начатого труда.

    Толпой угрюмою и скоро позабытой Над миром мы пройдем без шума и следа, Не бросивши векам ни мысли плодовитой, Ни гением начатого труда.
18. «

    Неужели зло так привлекательно?..

    Неужели зло так привлекательно?..

    — Печорин Григорий Александрович · книга
19. «

    Предание, несмотря на надпись, так укоренилось, что, право, не знаешь, чему верить, тем более что мы не привыкли верить надписям.

    Предание, несмотря на надпись, так укоренилось, что, право, не знаешь, чему верить, тем более что мы не привыкли верить надписям.

    — Максим Максимыч · книга
20. «

    Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины.

    Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины.

    — Печорин Григорий Александрович · книга