67 цитат Михаила Юрьевича Лермонтова — избранное

Подборка из 67 цитат Михаила Юрьевича Лермонтова: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не сказал.

   Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не сказал.

   — Печорин Григорий Александрович · книга
2. «

   Любовь, как огонь, — без пищи гаснет.

   Любовь, как огонь, — без пищи гаснет.

   — Печорин Григорий Александрович · книга
3. «

   У меня врожденная страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку.

   У меня врожденная страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку.

   — Печорин Григорий Александрович · книга
4. «

   Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка...

   Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка...
5. «

   Душа или покоряется природным склонностям, или борется с ними, или побеждает их. От этого — злодей, толпа и люди высокой добродетели.

   Душа или покоряется природным склонностям, или борется с ними, или побеждает их. От этого — злодей, толпа и люди высокой добродетели.

   — Варианты прозаических произведений · книга
6. «

   Любить... но кого же?... на время — не стоит труда, А вечно любить невозможно...

   Любить... но кого же?... на время — не стоит труда, А вечно любить невозможно...
7. «

   Искал он в людях совершенства, а сам — сам не был лучше их...

   Искал он в людях совершенства, а сам — сам не был лучше их...

   — Ангел Смерти · книга
8. «

   Он был похож на вечер ясный: Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет!

   Он был похож на вечер ясный: Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет!
9. «

   Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение... Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается перед тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»

   Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение... Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается перед тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»

   — Печорин Григорий Александрович · книга
10. «

    Поверь мне — счастье только там, Где любят нас, где верят нам!

    Поверь мне — счастье только там, Где любят нас, где верят нам!
11. «

    Умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я — как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте!..

    Умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я — как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте!..

    — Печорин Григорий Александрович · книга
12. «

    Пускай она поплачет, Ей ничего не значит.

    Пускай она поплачет, Ей ничего не значит.
13. «

    Есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет!

    Есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет!

    — Печорин Григорий Александрович · книга
14. «

    За каждый светлый день иль сладкое мгновенье Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.

    За каждый светлый день иль сладкое мгновенье Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.
15. «

    Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины.

    Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины.

    — Печорин Григорий Александрович · книга
16. «

    Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй...

    Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй...

    — Печорин Григорий Александрович · книга
17. «

    Всё это было бы смешно, Когда бы не было так грустно...

    Всё это было бы смешно, Когда бы не было так грустно...
18. «

    Я иногда себя презираю... Не оттого ли я презираю других?

    Я иногда себя презираю... Не оттого ли я презираю других?

    — Печорин Григорий Александрович · книга
19. «

    Есть престранные люди, которые поступают с друзьями, как с платьем: до тех пор употребляют, пока износится, а там и кинут.

    Есть престранные люди, которые поступают с друзьями, как с платьем: до тех пор употребляют, пока износится, а там и кинут.
20. «

    Заметьте, любезный доктор, – сказал я, – что без дураков было бы на свете очень скучно!..

    Заметьте, любезный доктор, – сказал я, – что без дураков было бы на свете очень скучно!..

    — Печорин Григорий Александрович · книга