26 цитат Низами Гянджеви — подборка на все случаи

Низами Гянджеви — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 26 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Бывает, что любовь пройдёт сама, Ни сердца не затронув, ни ума. То не любовь, а юности забава. Нет у любви бесследно сгинуть права. Она приходит, чтобы жить навек, Пока не сгинет в землю человек.

   Бывает, что любовь пройдёт сама, Ни сердца не затронув, ни ума. То не любовь, а юности забава. Нет у любви бесследно сгинуть права. Она приходит, чтобы жить навек, Пока не сгинет в землю человек.
2. «

   Готова молодость твоя откочевать, схвати ее. Родную кинувший страну, скажи мне: где пути ее? Затем согнулись старики, давно изведавшие мир, Что ищут юность; глядя в прах, все мнят в пыли найти ее Зачем бросаешь ты, скажи, на буйный ветер жизнь свою? Припомни вечность. Надо здесь тебе приобрести ее. Ведь жизнь не жизнью ты купил, не знаешь цену жизни ты Жемчужины не взвесил вор, хоть он зажал в горсти ее. Коль будешь радоваться ты — в отставку горе не уйдет. Горюя, радость не спугнуть, навек не отмести ее.

   Готова молодость твоя откочевать, схвати ее. Родную кинувший страну, скажи мне: где пути ее? Затем согнулись старики, давно изведавшие мир, Что ищут юность; глядя в прах, все мнят в пыли найти ее Зачем бросаешь ты, скажи, на буйный ветер жизнь свою? Припомни вечность. Надо здесь тебе приобрести ее. Ведь жизнь не жизнью ты купил, не знаешь цену жизни ты Жемчужины не взвесил вор, хоть он зажал в горсти ее. Коль будешь радоваться ты — в отставку горе не уйдет. Горюя, радость не спугнуть, навек не отмести ее.
3. «

   Скачи и играй, это поле — твоё. Посмеет ли тлен твою воду пролить, Иль небытиё твоё имя носить? Дай небытию блуждать в небытии, Пусть тлен носит тленные цепи свои! О, вздох твой, — он речь для нескорых в речи. Как пластырем, раны грустящих лечи. Закон твой дал разуму вывесть на брег Корабль наш из кровью наполненных рек.

   Скачи и играй, это поле — твоё. Посмеет ли тлен твою воду пролить, Иль небытиё твоё имя носить? Дай небытию блуждать в небытии, Пусть тлен носит тленные цепи свои! О, вздох твой, — он речь для нескорых в речи. Как пластырем, раны грустящих лечи. Закон твой дал разуму вывесть на брег Корабль наш из кровью наполненных рек.
4. «

   В этом Хабеше не ценят моего тюркства, Поэтому не едят мою вкусную довгу.

   В этом Хабеше не ценят моего тюркства, Поэтому не едят мою вкусную довгу.
5. «

   Дни свои влачить без друга — наигоршая из бед. Жалости душа достойна, у которой друга нет. Утешителя лишенный, проживи-ка, не скорбя, Эти несколько коротких, купленных у рока лет!

   Дни свои влачить без друга — наигоршая из бед. Жалости душа достойна, у которой друга нет. Утешителя лишенный, проживи-ка, не скорбя, Эти несколько коротких, купленных у рока лет!
6. «

   Увы, на этой лужайке, где согнут страстью я, Какую еще отраду сорву с ветвей бытия! У пальмы нет больше тени, ее опали плоды, Плоды и листья той пальмы сломила буря беды. Кривой небосвод, вращаясь, спешит мне выдолбить гроб И мне камфару пророчит снегами тронутый лоб. Мой мускус в белом мешочке рождался, хоть черен он. Теперь же мускусом черным — мешочек белый рожден. Две нити чистых жемчужин таил мой рот молодой, Но небо, нити порвавши, рассыпало жемчуг мой. Мои жемчуга, как звезды, рассыпались из ларца, Когда восток заалевший сверкнул мне звездой конца. Мой день окончен. Прощаюсь с развалиной этой я, Лечу, как сова, в жилые пространства небытия. Мой стан согнулся — и клонит к земле вершину мою, - Затем что, тяжек плодами, в саду смиренья стою. Я надвое перегнулся, чтобы не обагрить одежд, - Затем что сердце кроваво и кровь упадает с вежд. На лоб седые сугробы ложатся все тяжелей: Страшусь, не рухнула б кровля непрочной жизни моей. С горы, окованной снегом, вода свергается в дол, - Вот так и я, омраченный, слезами весь изошел. Истаял весь я. На землю, как тень, я упасть готов - И я, упав, не оставлю, как тень, на земле следов. Никто меня и не помнит, — затем что нет больше сил Добраться до сердца милых и тех, кто меня любил. Мой стан изогнулся луком, как будто сердцу грозит Стрела последнего часа — и я укрылся за щит. Увы! К зениту блаженства меня напрасно б влекло, Коль в низшей точке надира{*} сломилось мое крыло! В саду вселенной нагими мои деревья стоят: Плоды надежд с них сорвали каменья, буря и град. Растенье, плод свой осыпав, челом вздымается ввысь, Но пальма моя согнулась, когда плоды сорвались. Моя голова мгновенно, втянувшись, скрылась меж плеч - Затем что страшен ей смерти мгновенно сверкнувший меч. Глаза мои ослабели. Страшусь друзей помянуть: Лицо умыл я слезами, сбираясь в последний путь. Страдаю в убежище скорби — затем что нет больше сил Ступить на порог высокий дворца, где я прежде жил. Моя последняя буква в последнем слове моем…

   Увы, на этой лужайке, где согнут страстью я, Какую еще отраду сорву с ветвей бытия! У пальмы нет больше тени, ее опали плоды, Плоды и листья той пальмы сломила буря беды. Кривой небосвод, вращаясь, спешит мне выдолбить гроб И мне камфару пророчит снегами тронутый лоб. Мой мускус в белом мешочке рождался, хоть черен он. Теперь же мускусом черным — мешочек белый рожден. Две нити чистых жемчужин таил мой рот молодой, Но небо, нити порвавши, рассыпало жемчуг мой. Мои жемчуга, как звезды, рассыпались из ларца, Когда восток заалевший сверкнул мне звездой конца. Мой день окончен. Прощаюсь с развалиной этой я, Лечу, как сова, в жилые пространства небытия. Мой стан согнулся — и клонит к земле вершину мою, - Затем что, тяжек плодами, в саду смиренья стою. Я надвое перегнулся, чтобы не обагрить одежд, - Затем что сердце кроваво и кровь упадает с вежд. На лоб седые сугробы ложатся все тяжелей: Страшусь, не рухнула б кровля непрочной жизни моей. С горы, окованной снегом, вода свергается в дол, - Вот так и я, омраченный, слезами весь изошел. Истаял весь я. На землю, как тень, я упасть готов - И я, упав, не оставлю, как тень, на земле следов. Никто меня и не помнит, — затем что нет больше сил Добраться до сердца милых и тех, кто меня любил. Мой стан изогнулся луком, как будто сердцу грозит Стрела последнего часа — и я укрылся за щит. Увы! К зениту блаженства меня напрасно б влекло, Коль в низшей точке надира{*} сломилось мое крыло! В саду вселенной нагими мои деревья стоят: Плоды надежд с них сорвали каменья, буря и град. Растенье, плод свой осыпав, челом вздымается ввысь, Но пальма моя согнулась, когда плоды сорвались. Моя голова мгновенно, втянувшись, скрылась меж плеч - Затем что страшен ей смерти мгновенно сверкнувший меч. Глаза мои ослабели. Страшусь друзей помянуть: Лицо умыл я слезами, сбираясь в последний путь. Страдаю в убежище скорби — затем что нет больше сил Ступить на порог высокий дворца, где я прежде жил. Моя последняя буква в последнем слове моем…
7. «

   Друг, утешься. Судьба нам на помощь в печали приходит, К опечаленным, друг, из неведомой дали приходит. Хочешь вечного счастья — не спи, ночи в дни превращая. Спящий — слеп. Счастье к спящим ночами едва ли приходит. Ты — Хума{*} — накорми воробьев, ты здоров — будь спокоен. Врач к больному, — чтоб помощь ему оказали, — приходит. От счастливого хмеля возлюбленных нищие пьяны. Но черед отрезвленью — не ждали иль ждали — приходит. Мухе — мед, а на пламени бабочке в муках метаться. Вор крадет, а к айарам{*} беда — не всегда ли — приходит? Бой султанский прошел, и, как дождь, всюду — стрелы да стрелы. Дождь к полям, — если стрелы жужжать перестали, — приходит. О дворцах ты не думай: и псарь в час охоты там нужен, Если время рядиться в доспехи пз стали — приходит. Низами, будь утешен. Ведь каждый по-своему счастлив: К безработным работа, что долго искали, приходит.

   Друг, утешься. Судьба нам на помощь в печали приходит, К опечаленным, друг, из неведомой дали приходит. Хочешь вечного счастья — не спи, ночи в дни превращая. Спящий — слеп. Счастье к спящим ночами едва ли приходит. Ты — Хума{*} — накорми воробьев, ты здоров — будь спокоен. Врач к больному, — чтоб помощь ему оказали, — приходит. От счастливого хмеля возлюбленных нищие пьяны. Но черед отрезвленью — не ждали иль ждали — приходит. Мухе — мед, а на пламени бабочке в муках метаться. Вор крадет, а к айарам{*} беда — не всегда ли — приходит? Бой султанский прошел, и, как дождь, всюду — стрелы да стрелы. Дождь к полям, — если стрелы жужжать перестали, — приходит. О дворцах ты не думай: и псарь в час охоты там нужен, Если время рядиться в доспехи пз стали — приходит. Низами, будь утешен. Ведь каждый по-своему счастлив: К безработным работа, что долго искали, приходит.
8. «

   Какой-нибудь друг неизбежен везде. Но лучший — когда он помощник в труде.

   Какой-нибудь друг неизбежен везде. Но лучший — когда он помощник в труде.
9. «

   Я — луна в полночном небе, но не знающая пятен. Я — жемчужина, изъяном бог меня не покарал. Захворав, бальзам не пей ты, ведь мои целебней бейты, Слог мой, точно финик сладкий, выше всяческих похвал.

   Я — луна в полночном небе, но не знающая пятен. Я — жемчужина, изъяном бог меня не покарал. Захворав, бальзам не пей ты, ведь мои целебней бейты, Слог мой, точно финик сладкий, выше всяческих похвал.
10. «

    Не сломят меня эти бессердечные, Я жалуюсь тем, которых ещё нет на свете, Моего тюркства в этой Абиссинии не признают, И поэтому не едят моей вкусной окрошки.

    Не сломят меня эти бессердечные, Я жалуюсь тем, которых ещё нет на свете, Моего тюркства в этой Абиссинии не признают, И поэтому не едят моей вкусной окрошки.
11. «

    Коль порою жало горя поражает в грудь, В эти дни броню терпенья, сын мой, не забудь.

    Коль порою жало горя поражает в грудь, В эти дни броню терпенья, сын мой, не забудь.
12. «

    Хотим, чтоб в честь Меджнуновой любви Гранил, как жемчуг, ты слова свои… Арабской ли, персидской ли фатой Украсишь прелесть новобрачной той… Мы знаем толк в речениях людских, Мы замечаем каждый новый стих. Но к тюркским нравам непричастен двор, Нам тюркский неприличен разговор. Раз мы знатны и саном высоки, То и в речах высоких знатоки!

    Хотим, чтоб в честь Меджнуновой любви Гранил, как жемчуг, ты слова свои… Арабской ли, персидской ли фатой Украсишь прелесть новобрачной той… Мы знаем толк в речениях людских, Мы замечаем каждый новый стих. Но к тюркским нравам непричастен двор, Нам тюркский неприличен разговор. Раз мы знатны и саном высоки, То и в речах высоких знатоки!
13. «

    Прямой и честный сделай шаг и станешь прям, как кипарис. Крупицей мускуса весы на благовонье обреки. В искусстве слов не почитай искусный вычурный обман, Пусть правда славится тобой любым соблазнам вопреки. Таким явись перед людьми, что если даже и солжёшь, Поверят правдолюбцы в ложь, от всех сомнений далеки.

    Прямой и честный сделай шаг и станешь прям, как кипарис. Крупицей мускуса весы на благовонье обреки. В искусстве слов не почитай искусный вычурный обман, Пусть правда славится тобой любым соблазнам вопреки. Таким явись перед людьми, что если даже и солжёшь, Поверят правдолюбцы в ложь, от всех сомнений далеки.
14. «

    Я на земле так гнусно жил, что, если окажусь в аду, Меня станут избегать и грешники, и сатана.

    Я на земле так гнусно жил, что, если окажусь в аду, Меня станут избегать и грешники, и сатана.
15. «

    Мир ради радости и счастья — не ради притеснений и нужды.

    Мир ради радости и счастья — не ради притеснений и нужды.
16. «

    Потворствуй преданным друзьям, их за поступки не гони. Как напоит тебя сосуд, тобой разбитый в черепки?

    Потворствуй преданным друзьям, их за поступки не гони. Как напоит тебя сосуд, тобой разбитый в черепки?
17. «

    Чтоб клады счастья обрести, прибегни ко всесилью слов.

    Чтоб клады счастья обрести, прибегни ко всесилью слов.
18. «

    О ты, равнодушный к своей же судьбе, Подобный ослу иль быку на пастьбе, До глуби, где солнцевращения свет, До круга лазурного — дел тебе нет. Тем делом, мол, знающий ведает пусть. Невежде — о мире какая же грусть? Вставай, потрудись, позабывши про сон, Над делом, которому ты посвящен! Забвенно уснул, а засада вокруг. Не так поступили бы мудрые, друг! Глаза подними и предвидеть сумей Беду и своё слабосилье пред ней. Твой разум забывчивым стал стариком, Пока тебя вспомнит — сам вспомни о нём. Не будь у тебя благородства ума, Забыла б тебя даже память сама. За разум Мессию схватись же рукой. Ослом не тони в этой грязи мирской. Пойдёшь путём разума — свет обретёшь, А нет — так чего ж у дверей его ждёшь? Не дай пьянить разум — опору свою. Кидают ли сокола в корм воробью?

    О ты, равнодушный к своей же судьбе, Подобный ослу иль быку на пастьбе, До глуби, где солнцевращения свет, До круга лазурного — дел тебе нет. Тем делом, мол, знающий ведает пусть. Невежде — о мире какая же грусть? Вставай, потрудись, позабывши про сон, Над делом, которому ты посвящен! Забвенно уснул, а засада вокруг. Не так поступили бы мудрые, друг! Глаза подними и предвидеть сумей Беду и своё слабосилье пред ней. Твой разум забывчивым стал стариком, Пока тебя вспомнит — сам вспомни о нём. Не будь у тебя благородства ума, Забыла б тебя даже память сама. За разум Мессию схватись же рукой. Ослом не тони в этой грязи мирской. Пойдёшь путём разума — свет обретёшь, А нет — так чего ж у дверей его ждёшь? Не дай пьянить разум — опору свою. Кидают ли сокола в корм воробью?
19. «

    Дни свои влачить без друга — наигоршая из бед. Жалости душа достойна, у которой друга нет.

    Дни свои влачить без друга — наигоршая из бед. Жалости душа достойна, у которой друга нет.
20. «

    Влюблённый слеп. Но страсти зримый след Ведёт его, где зрячим хода нет.

    Влюблённый слеп. Но страсти зримый след Ведёт его, где зрячим хода нет.