Я доверчив. А потом тебя в очередной раз мордой об стену. Анализируешь, переживаешь — и всё равно бежишь защищать Белый дом. Опять думаешь: и как это нас так вспять развернуло, и политическую систему, и экономическую? Но всегда хочется верить, что грядёт что-то новое и неплохое.
Какую бы сложную роль ты ни играл, из театра ты должен выходить не Петром I, а Олегом Янковским. Иначе самому противно. Потому что я очень хорошо помню, как всем было неловко за эту странинку Смоктуновского: великий актер, а в реальной жизни вдруг начинал вести себя, как князь Мышкин.
Иногда ловишь себя на мысли: как прекрасен человек! В этот миг нравится все. Увы, бывают минуты, когда кажется: нет существа ужаснее человека. Тогда ничего не нравится…
Я не знаю, как Воланда играть. В каком костюме он должен быть? Хоть в книге его одеяние подробно описано, но это — литература. А когда на экране: почему он такой, а не другой? И, как ни странно, это слабая роль. Все происходит не с Воландом, а вокруг него, а просто пучить глаза, чтобы это убедительно получалось, я не хочу. А главная причина: я считаю, что дьявола, как и Господа Бога, играть нельзя. Иисуса Христа — можно, он был реальным человеком. А к этому нельзя прикасаться. Не ко всему роману Булгакова — а к Воланду.
Россия резко перешла от рабства к мнимым свободам. Мы гадим там же, где живём. В подъездах — грязь, в лифтах — моча. Наверное, такое отношение формирует наше крепостное мышление.
Когда мы с Марком обсуждали, как играть Мюнхгаузена, он вспомнил такую притчу: Распяли человека и спрашивают: «Ну, как тебе там?» — «Да ничего... Только улыбаться больно». Мюнхгаузен идёт обходным путём, и, наверное, в этом его сила. Выйти на площадь и кричать о своих убеждениях — не самый сложный путь.
Моя профессия — любить. В актёрской профессии это главное — любовь к жизни, к сыну, к внукам, к жене, к друзьям, к зрителям, к театру, к прекрасным женщинам. Я не представляю себя без любви. Без Любви в самом высоком значении этого слова в нашем деле невозможно.