Я люблю думать о том, что прибавляет жизни, а цинизм её заглатывает, всю и разом, как удав. После цинизма уже ничего нет, как сказал С. С. Аверинцев. Точнее, он сказал так: «А на смену цинизму не приходит больше уже ничего». <...> Цинизм всегда после чего-то, а после него — я в этом солидарна с Аверинцевым — уже ничего. Этого он и хочет: чтобы уже ничего. Чтобы никто никаких «иллюзий» не питал. <...> Ибо в нём выражает себя последнее, окончательное, безнадежное растление.
Ты, молодость, прощай. Тебя упырь сосал, сосал и высосал. Ты, совесть, тебя едва ли чудо исцелит: да, впрочем, если где-нибудь болит, уже не здесь. Чего не уберечь, о том не плачут.
Эта «антропологическая катастрофа» еще не осмыслена. Советская система была огромным воспитательным лагерем. Хотели создать «нового человека». И в школе, и в детском саду происходила жесткая индоктринация.
Никто меня не ищет, никто не огорчится, не попросит: останься со мною!.. О, не от горя земного так чудно за дверью земною. А потому что не хочется, не хочется своего согрешенья, потому что пора идти просить за всё прощенья, ведь никто не проживет без этого хлеба сиянья. Пора идти туда, где всё из состраданья.
Кто просит — однажды получит. Кто просит прощенья - однажды будет прощен. Кто от стыда не поднимет лица - тот любимее всех. Сердце ему обнимает лишенье, как после долгой разлуки жениха обнимают или отца.
Зима и старость глядят в лицо мне. Не по-людски смелыми глазами глядят зима и старость: нужно им испробовать, что там осталось, на волчий зуб, на зуб уничтожающей тоски.
Велик рисовальщик, не знающий долга, кроме долга играющей кисти: и кисть его проникает в сердце гор, проникает в счастье листьев, одним ударом, одною кротостью, восхищеньем, смущеньем одним он проникает в само бессмертье – и бессмертье играет с ним.