87 цитат Туве Янссона о жизни и людях

Туве Янссон — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 87 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Тот, кто ест блины с вареньем, не может быть так уж жутко опасен. С таким можно поговорить.

   Тот, кто ест блины с вареньем, не может быть так уж жутко опасен. С таким можно поговорить.

   — Шляпа волшебника · книга
2. «

   Я чувствовал себя счастливым и даже не боялся, что это чувство исчезнет.

   Я чувствовал себя счастливым и даже не боялся, что это чувство исчезнет.

   — Муми-папа · книга
3. «

   Что же до договора — составленного со знанием дела и ни на минуту не позволяющего о себе забыть, — неужели же так страшно нарушить его, ведь вся жизнь — это длинная цепь обещанного и не исполненного, намеченного и не сделанного, каждый день ты обещаешь что-то другим и себе; как же человек осмеливается, как же кто-то осмеливается пытаться прожить хотя бы один-единственный день абсолютно честно?

   Что же до договора — составленного со знанием дела и ни на минуту не позволяющего о себе забыть, — неужели же так страшно нарушить его, ведь вся жизнь — это длинная цепь обещанного и не исполненного, намеченного и не сделанного, каждый день ты обещаешь что-то другим и себе; как же человек осмеливается, как же кто-то осмеливается пытаться прожить хотя бы один-единственный день абсолютно честно?

   — Каменное поле · книга
4. «

   Должно быть, очень одиноко тому, кого все боятся.

   Должно быть, очень одиноко тому, кого все боятся.

   — Снусмумрик · книга
5. «

   Фрекен Снорк вложила свою лапку в лапу Муми-тролля и сказала: — Ну и пусть! Пока тебе не страшно — мне тоже не страшно.

   Фрекен Снорк вложила свою лапку в лапу Муми-тролля и сказала: — Ну и пусть! Пока тебе не страшно — мне тоже не страшно.

   — Муми-тролль и комета · книга
6. «

   Что такое ночь... спать до следующего дня, попытаться отоспать свою усталость, чтобы быть в силах справиться с тем, что не желаешь больше продолжать, укрыться в объятиях осторожной маленькой смерти, которой ты не противишься на столько-то и столько-то много часов, а если просыпаешься — то лишь на считанные секунды.

   Что такое ночь... спать до следующего дня, попытаться отоспать свою усталость, чтобы быть в силах справиться с тем, что не желаешь больше продолжать, укрыться в объятиях осторожной маленькой смерти, которой ты не противишься на столько-то и столько-то много часов, а если просыпаешься — то лишь на считанные секунды.

   — Буря · книга
7. «

   Как жаль, что всё самое интересное кончается тогда, когда его перестаёшь бояться и когда тебе, наоборот, уже становится весело.

   Как жаль, что всё самое интересное кончается тогда, когда его перестаёшь бояться и когда тебе, наоборот, уже становится весело.

   — Муми-тролль · книга
8. «

   Ничего нет спокойнее и беспредельнее долгой зимней мглы, она все тянется, тянется, и жизнь проходит словно в подземелье, где эта мгла то сгущается в ночь, то слегка редеет, и тогда настает дневной сумрак, ты отгорожен от всего, надежно укрыт и еще более одинок, чем всегда.

   Ничего нет спокойнее и беспредельнее долгой зимней мглы, она все тянется, тянется, и жизнь проходит словно в подземелье, где эта мгла то сгущается в ночь, то слегка редеет, и тогда настает дневной сумрак, ты отгорожен от всего, надежно укрыт и еще более одинок, чем всегда.

   — Честный обман · книга
9. «

   — Когда вернется, тогда и вернется, – сказала Муми-мама о папе. – Он всегда так говорил и всегда возвращался, вернется и на сей раз.

   — Когда вернется, тогда и вернется, – сказала Муми-мама о папе. – Он всегда так говорил и всегда возвращался, вернется и на сей раз.

   — Муми-тролль и комета · книга
10. «

    — Странная штука любовь, — сказала как-то раз София. — Чем больше любишь кого-нибудь, тем меньше он думает о тебе. — Так и есть, — согласилась бабушка. — И что же тогда? — Любишь дальше, — горячо ответила София. — И все ужаснее и ужаснее.

    — Странная штука любовь, — сказала как-то раз София. — Чем больше любишь кого-нибудь, тем меньше он думает о тебе. — Так и есть, — согласилась бабушка. — И что же тогда? — Любишь дальше, — горячо ответила София. — И все ужаснее и ужаснее.

    — София · книга
11. «

    И пес у меня большой, красивый, послушный. Любви ко мне он не питает. Мы просто уважаем друг друга. Я уважаю его потаенную жизнь, уважаю ту загадочность, которая свойственна большим собакам, сохранившим частицу природной дикости и непокорства, но доверия к ним у меня нет. И как только некоторые решаются доверять огромным сторожким псам, твердят, что, мол, поступки у этих животных прямо-таки человеческие, то бишь благородные и достойные восхищения. Собака бессловесна и послушна, однако изучила нас, и поняла, и догадалась о нашем убожестве, нам бы следовало прийти в ужас, встревожиться, оторопеть перед лицом невероятного — ведь наши собаки никуда не уходят и остаются послушны. Может быть, они презирают нас. Может быть, прощают. А может быть, рады, что с них спросу нет. Мы никогда этого не узнаем. Может быть, они видят в нас что-то вроде злосчастного племени горбатых, кособоких уродов, здоровенных неуклюжих насекомых. Отнюдь не богов. Собаки нас явно раскусили и до тонкости постигли нашу натуру — лишь тысячелетия покорности держат их в узде. Почему ни один человек не боится своей собаки? Долго ли дикий зверь может смирять свою дикость? Люди идеализируют собак и при том же снисходительно «терпят» естественные их поступки — как они выкусывают блох, закапывают гнилую косточку, валяются в грязи, ночь напролет облаивают какое-нибудь дерево… Но сами-то люди что делают — втихомолку зарывают всякое гнилье, выкапывают его, и снова прячут, и под деревьями горло дерут, а уж в чем валяются… Нет. Я и мой пес их презираем. Мы укрылись в своей особой потаенной жизни, схоронились в сокровенной дикости…

    И пес у меня большой, красивый, послушный. Любви ко мне он не питает. Мы просто уважаем друг друга. Я уважаю его потаенную жизнь, уважаю ту загадочность, которая свойственна большим собакам, сохранившим частицу природной дикости и непокорства, но доверия к ним у меня нет. И как только некоторые решаются доверять огромным сторожким псам, твердят, что, мол, поступки у этих животных прямо-таки человеческие, то бишь благородные и достойные восхищения. Собака бессловесна и послушна, однако изучила нас, и поняла, и догадалась о нашем убожестве, нам бы следовало прийти в ужас, встревожиться, оторопеть перед лицом невероятного — ведь наши собаки никуда не уходят и остаются послушны. Может быть, они презирают нас. Может быть, прощают. А может быть, рады, что с них спросу нет. Мы никогда этого не узнаем. Может быть, они видят в нас что-то вроде злосчастного племени горбатых, кособоких уродов, здоровенных неуклюжих насекомых. Отнюдь не богов. Собаки нас явно раскусили и до тонкости постигли нашу натуру — лишь тысячелетия покорности держат их в узде. Почему ни один человек не боится своей собаки? Долго ли дикий зверь может смирять свою дикость? Люди идеализируют собак и при том же снисходительно «терпят» естественные их поступки — как они выкусывают блох, закапывают гнилую косточку, валяются в грязи, ночь напролет облаивают какое-нибудь дерево… Но сами-то люди что делают — втихомолку зарывают всякое гнилье, выкапывают его, и снова прячут, и под деревьями горло дерут, а уж в чем валяются… Нет. Я и мой пес их презираем. Мы укрылись в своей особой потаенной жизни, схоронились в сокровенной дикости…

    — Катри Клинг · книга
12. «

    Ах, эти бури! Они нужны, верно, для того, чтобы после них всходило солнце.

    Ах, эти бури! Они нужны, верно, для того, чтобы после них всходило солнце.

    — Муми-папа · книга
13. «

    Есть на свете те, кто остается, и те, кто собирается в путь. И так было всегда. Каждый волен выбирать, покуда есть время, но после, сделав выбор, нельзя от него отступаться.

    Есть на свете те, кто остается, и те, кто собирается в путь. И так было всегда. Каждый волен выбирать, покуда есть время, но после, сделав выбор, нельзя от него отступаться.

    — В конце ноября · книга
14. «

    Начало путешествия так же важно, как и первые строки в книге. Они определяют всё.

    Начало путешествия так же важно, как и первые строки в книге. Они определяют всё.

    — Муми-папа · книга
15. «

    Медленный переход осени к зиме – вовсе не плохая пора. Это пора, когда нужно собрать, привести в порядок и сложить все свои запасы, которые ты накопил за лето. А как прекрасно собирать всё, что есть у тебя, и складывать поближе к себе, собрать своё тепло и свои мысли, зарыться в глубокую норку – уверенное и надёжное укрытие; защищать его как нечто важное, дорогое, твоё собственное. А после пусть мороз, бури и мрак приходят, когда им вздумается.

    Медленный переход осени к зиме – вовсе не плохая пора. Это пора, когда нужно собрать, привести в порядок и сложить все свои запасы, которые ты накопил за лето. А как прекрасно собирать всё, что есть у тебя, и складывать поближе к себе, собрать своё тепло и свои мысли, зарыться в глубокую норку – уверенное и надёжное укрытие; защищать его как нечто важное, дорогое, твоё собственное. А после пусть мороз, бури и мрак приходят, когда им вздумается.

    — В конце ноября · книга
16. «

    — Ты мне нравишься, — сказала она. — Я вовсе не хотела тебя огорчить. — Хорошо, — обрадовался Онкельскрут, — но тогда перестань говорить о том, что есть на самом деле, и дай мне видеть всё так, как мне приятно.

    — Ты мне нравишься, — сказала она. — Я вовсе не хотела тебя огорчить. — Хорошо, — обрадовался Онкельскрут, — но тогда перестань говорить о том, что есть на самом деле, и дай мне видеть всё так, как мне приятно.

    — Мюмла · книга
17. «

    В этом мире есть место абсолютно для всего на свете. Отсутствие здравого смысла переплетается с железной логикой. Есть в этом нечто от сюрреализма, от сновидений, от реальности каждого дня в его фантастическом обрамлении...

    В этом мире есть место абсолютно для всего на свете. Отсутствие здравого смысла переплетается с железной логикой. Есть в этом нечто от сюрреализма, от сновидений, от реальности каждого дня в его фантастическом обрамлении...
18. «

    — Я хочу быть примадонной, — прервала Эмму Миса. — Только мне бы хотелось сыграть печальную роль, чтобы можно было вскрикивать, рыдать и плакать. — Тогда тебе надо играть в трагедии или драме, — пояснила Эмма. — И умереть в последнем акте. — Вот именно! — воскликнула Миса. Щеки её пылали. Подумать только, стать совсем не той, кто ты есть на самом деле! Никто тогда больше не скажет: «Вот идет Миса», — а будут говорить: «Посмотри на эту трагическую даму в красном бархате... великую примадонну... Видно, она много страдала».

    — Я хочу быть примадонной, — прервала Эмму Миса. — Только мне бы хотелось сыграть печальную роль, чтобы можно было вскрикивать, рыдать и плакать. — Тогда тебе надо играть в трагедии или драме, — пояснила Эмма. — И умереть в последнем акте. — Вот именно! — воскликнула Миса. Щеки её пылали. Подумать только, стать совсем не той, кто ты есть на самом деле! Никто тогда больше не скажет: «Вот идет Миса», — а будут говорить: «Посмотри на эту трагическую даму в красном бархате... великую примадонну... Видно, она много страдала».

    — Эмма (Emma) · книга
19. «

    Иногда всё, что нужно сделать, чтобы успокоить кого-то, это напомнить ему, что вы рядом.

    Иногда всё, что нужно сделать, чтобы успокоить кого-то, это напомнить ему, что вы рядом.

    — Всё о Муми-троллях · книга
20. «

    Она решила раздать свое имущество, чтобы вокруг неё стало побольше воздуха.

    Она решила раздать свое имущество, чтобы вокруг неё стало побольше воздуха.

    — Муми-тролль и комета · книга