78 известных цитат Василого Розанова

Ниже 78 цитат Василого Розанова — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Где «долг», там могут быть и непременно есть все степени начинающейся измены ему, тогда как где «любовь» — там уже не может быть измены любимому (ведь изменяют без любви, в безлюбовной семье). <...> И вообще женщину, способную изменить, я нахожу в европейской семье, построенной по «долгу», а не на «любви».

   Где «долг», там могут быть и непременно есть все степени начинающейся измены ему, тогда как где «любовь» — там уже не может быть измены любимому (ведь изменяют без любви, в безлюбовной семье). <...> И вообще женщину, способную изменить, я нахожу в европейской семье, построенной по «долгу», а не на «любви».

   — Василий Васильевич Розанов · книга
2. «

   Мне кажется, дать земле непорочную семью — это значит сделать её раем; внесите «меч и разделение» только в одну семью, и вы превратите всю землю в хаос, зальёте кровью, грязью.

   Мне кажется, дать земле непорочную семью — это значит сделать её раем; внесите «меч и разделение» только в одну семью, и вы превратите всю землю в хаос, зальёте кровью, грязью.

   — Василий Васильевич Розанов · книга
3. «

   Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию.

   Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию.

   — Уединенное · книга
4. «

   Слово — бессилие. Слово не сила. А молчание. Слово — кто не может сделать.

   Слово — бессилие. Слово не сила. А молчание. Слово — кто не может сделать.

   — Последние листья · книга
5. «

   Правда выше солнца, выше неба, выше бога: ибо если и бог начинался бы не с правды – он – не бог, и небо – трясина, и солнце – медная посуда.

   Правда выше солнца, выше неба, выше бога: ибо если и бог начинался бы не с правды – он – не бог, и небо – трясина, и солнце – медная посуда.

   — Уединенное · книга
6. «

   ...начало цивилизации — одежда. Голые люди не начнут, не начинали цивилизаций: невозможно. Цивилизация началась с тряпочки над половым органом. До этого — дикость, первобытность, лес. Первый застыдившийся и положил камень в основу истории.

   ...начало цивилизации — одежда. Голые люди не начнут, не начинали цивилизаций: невозможно. Цивилизация началась с тряпочки над половым органом. До этого — дикость, первобытность, лес. Первый застыдившийся и положил камень в основу истории.

   — Последние листья · книга
7. «

   Нигилизм есть отчаяние человека о неспособности делать дело, к какому он вовсе не призван.

   Нигилизм есть отчаяние человека о неспособности делать дело, к какому он вовсе не призван.

   — Василий Васильевич Розанов · книга
8. «

   Но как же расти истории? «Рассвет христианства» и бывал всегда во вспышках... но только едино «вспышках» то «нищенства», то «мученичества», то, наконец, инквизиции. Христиане, наконец, сами себя начали жечь, — жечь «еретиков», жечь философов, мудрецов... Джиордано Бруно. Кальвин сжёг своего друга Сервета, — единственно за то, что он был «libertin», — человек свободного (вообще) образа жизни и нестеснённой жизни. А он был друг его!

   Но как же расти истории? «Рассвет христианства» и бывал всегда во вспышках... но только едино «вспышках» то «нищенства», то «мученичества», то, наконец, инквизиции. Христиане, наконец, сами себя начали жечь, — жечь «еретиков», жечь философов, мудрецов... Джиордано Бруно. Кальвин сжёг своего друга Сервета, — единственно за то, что он был «libertin», — человек свободного (вообще) образа жизни и нестеснённой жизни. А он был друг его!

   — Василий Васильевич Розанов · книга
9. «

   Недодашь чего – и в душе тоска, даже если недодашь подарок.

   Недодашь чего – и в душе тоска, даже если недодашь подарок.

   — Уединенное · книга
10. «

    Всякий человек имеет своё пьянство. — У тебя, Василий Васильевич? — Пьянство литературы.

    Всякий человек имеет своё пьянство. — У тебя, Василий Васильевич? — Пьянство литературы.

    — Миниатюры · книга
11. «

    Очевидно, есть что-то специально гибельное в условиях нашей семьи, какой-то arsenicum, мышьяк, в неё впрыснутый, что дорогое может превращаться в недорогое. Глупые уверяют: «Это от того, что надоедает человек человеку». Как бы не так! А я скажу: «Дорогое должно бы становиться с годами дороже, потому что с каждым днём крепнет привычка». Почему же старые бриллианты, картины и статуи, долженствовавшие бы «приесться глазу», не продают, не «спускают за бесценок, чтобы обменять на новенькое», а болезненно хранят и в старости любуются ими больше, чем в молодости. «Перемен» в библиотеках и коллекциях не любят. Так то — вещи: какова же привычка — к человеку! И когда его хотят сменить — значит и с самого начала «прилепления» («два в плоть едину») не было, а было простая лежалостъ рядом, механика соседства без тайны взаимоврастания.

    Очевидно, есть что-то специально гибельное в условиях нашей семьи, какой-то arsenicum, мышьяк, в неё впрыснутый, что дорогое может превращаться в недорогое. Глупые уверяют: «Это от того, что надоедает человек человеку». Как бы не так! А я скажу: «Дорогое должно бы становиться с годами дороже, потому что с каждым днём крепнет привычка». Почему же старые бриллианты, картины и статуи, долженствовавшие бы «приесться глазу», не продают, не «спускают за бесценок, чтобы обменять на новенькое», а болезненно хранят и в старости любуются ими больше, чем в молодости. «Перемен» в библиотеках и коллекциях не любят. Так то — вещи: какова же привычка — к человеку! И когда его хотят сменить — значит и с самого начала «прилепления» («два в плоть едину») не было, а было простая лежалостъ рядом, механика соседства без тайны взаимоврастания.

    — Василий Васильевич Розанов · книга
12. «

    Печать — это пулемёт, из которого стреляет идиотический унтер. И скольких Дон-Кихотов он перестреляет, пока они доберутся до него. Да и вовсе не доберутся никогда. Finis и могила.

    Печать — это пулемёт, из которого стреляет идиотический унтер. И скольких Дон-Кихотов он перестреляет, пока они доберутся до него. Да и вовсе не доберутся никогда. Finis и могила.

    — Уединенное · книга
13. «

    Дешёвые книги – это некультурность. Книги и должны быть дороги. Это не водка.

    Дешёвые книги – это некультурность. Книги и должны быть дороги. Это не водка.
14. «

    Сильная любовь кого-нибудь одного делает ненужной любовь многих.

    Сильная любовь кого-нибудь одного делает ненужной любовь многих.

    — Опавшие листья · книга
15. «

    Ведь через это собственно начинались все революции, из отвращения не к одному неудобству и не к одному врагу старого режима, а из отвращения к его порочности, к его преступлению, к его греху вообще. Вот мотив революции. Он нравственный, он светлый. Чёрный огонь.

    Ведь через это собственно начинались все революции, из отвращения не к одному неудобству и не к одному врагу старого режима, а из отвращения к его порочности, к его преступлению, к его греху вообще. Вот мотив революции. Он нравственный, он светлый. Чёрный огонь.

    — Уединенное · книга
16. «

    Когда родители «расходятся» и даже точно «холодеют друг к другу», или дети узнают, что они «изменяют друг другу» — то обычно они и весь мир вовсе не понимают того, что происходит в детях: в них утрачивается основание к своему бытию, они буквально «теряют почву под ногами», «повисают в воздухе»: потому что ведь рождены-то они из любви. Бытие их вдруг становится пустым, ненаполненным. Пустой мир. Пустой человек. Пустое рождение. <...> Как это страшно. Страшно. О, Господи... О, родители, родители: люби́те друг друга. Тяжело — и люби́те. Горько — и всё-таки люби́те. Скучно: и однако люби́те.

    Когда родители «расходятся» и даже точно «холодеют друг к другу», или дети узнают, что они «изменяют друг другу» — то обычно они и весь мир вовсе не понимают того, что происходит в детях: в них утрачивается основание к своему бытию, они буквально «теряют почву под ногами», «повисают в воздухе»: потому что ведь рождены-то они из любви. Бытие их вдруг становится пустым, ненаполненным. Пустой мир. Пустой человек. Пустое рождение. <...> Как это страшно. Страшно. О, Господи... О, родители, родители: люби́те друг друга. Тяжело — и люби́те. Горько — и всё-таки люби́те. Скучно: и однако люби́те.

    — Последние листья · книга
17. «

    Революция имеет два измерения — длину и ширину; но не имеет третьего — глубины. И вот по этому качеству она никогда не будет иметь спелого, вкусного плода, никогда не «завершится»... Она будет всё расти в раздражение, но никогда не настанет в ней того окончательного, когда человек говорит: «Довольно! Я — счастлив! Сегодня так хорошо, что не надо завтра»... Революция всегда будет с мукою и будет надеяться только на «завтра»... И всякое «завтра» её обманет и перейдёт в «послезавтра». <...> В революции нет радости. И не будет. Радость — слишком царственное чувство, и никогда не попадёт в объятия этого лакея.

    Революция имеет два измерения — длину и ширину; но не имеет третьего — глубины. И вот по этому качеству она никогда не будет иметь спелого, вкусного плода, никогда не «завершится»... Она будет всё расти в раздражение, но никогда не настанет в ней того окончательного, когда человек говорит: «Довольно! Я — счастлив! Сегодня так хорошо, что не надо завтра»... Революция всегда будет с мукою и будет надеяться только на «завтра»... И всякое «завтра» её обманет и перейдёт в «послезавтра». <...> В революции нет радости. И не будет. Радость — слишком царственное чувство, и никогда не попадёт в объятия этого лакея.

    — Опавшие листья · книга
18. «

    Кто пробуждает в нас понимание, тот возбуждает в нас и любовь.

    Кто пробуждает в нас понимание, тот возбуждает в нас и любовь.

    — Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского · книга
19. «

    У нас нет совсем мечты своей родины. И на голом месте выросла космополитическая мечтательность. У греков есть она. Была у римлян. У евреев есть. У француза — «chere France», у англичан — «Старая Англия». У немцев — «наш старый Фриц». Только у прошедшего русскую гимназию и университет — «проклятая Россия». Как же удивляться, что всякий русский с 16-ти лет пристаёт к партии «ниспровержения государственного строя». <...> У нас слово «отечество» узнается одновременно со словом «проклятие». Посмотрите названия журналов: «Тарантул», «Оса». Целое издательство — «Скорпион». Ещё какое-то среднеазиатское насекомое (был журнал). «Шиповник». И все «жалят» Россию. «Как бы и куда ей запустить яда». Дивиться ли, что она взбесилась.

    У нас нет совсем мечты своей родины. И на голом месте выросла космополитическая мечтательность. У греков есть она. Была у римлян. У евреев есть. У француза — «chere France», у англичан — «Старая Англия». У немцев — «наш старый Фриц». Только у прошедшего русскую гимназию и университет — «проклятая Россия». Как же удивляться, что всякий русский с 16-ти лет пристаёт к партии «ниспровержения государственного строя». <...> У нас слово «отечество» узнается одновременно со словом «проклятие». Посмотрите названия журналов: «Тарантул», «Оса». Целое издательство — «Скорпион». Ещё какое-то среднеазиатское насекомое (был журнал). «Шиповник». И все «жалят» Россию. «Как бы и куда ей запустить яда». Дивиться ли, что она взбесилась.

    — Опавшие листья · книга
20. «

    Секрет писательства заключается в вечной и невольной музыке в душе. Если ее нет, человек может только «сделать из себя писателя». Но он не писатель...

    Секрет писательства заключается в вечной и невольной музыке в душе. Если ее нет, человек может только «сделать из себя писателя». Но он не писатель...

    — Уединенное · книга