55 цитат Виктора Гюго: цитаты о любви о жизни и людях

Подборка из 55 цитат Виктора Гюго: цитаты о любви: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Да и увидит ли он когда-нибудь ещё эту женщину? По всей вероятности, никогда. Влюбиться в зарницу, вспыхнувшую на горизонте, — на такое безумие не способен никто. Плениться звездой — это всё-таки понятно: её увидишь снова, она опять появится на небе на том же месте. Но можно ли загореться страстью к промелькнувшей молнии?

   Да и увидит ли он когда-нибудь ещё эту женщину? По всей вероятности, никогда. Влюбиться в зарницу, вспыхнувшую на горизонте, — на такое безумие не способен никто. Плениться звездой — это всё-таки понятно: её увидишь снова, она опять появится на небе на том же месте. Но можно ли загореться страстью к промелькнувшей молнии?

   — Виктор Гюго · книга
2. «

   Любить — вот единственное, что может наполнить вечность.

   Любить — вот единственное, что может наполнить вечность.

   — Виктор Гюго · книга
3. «

   В любви нет дружбы. Где есть хорошенькая женщина, там открыта дорога вражде. Никакой пощады, войн не на жизнь, а на смерть! Хорошенькая женщина — это causus belli*; хорошенькая женщина — это повод для преступления. Все набеги, какие знает история, вызвана женской юбкой. Женщина по праву принадлежит мужчине. Ромул похищал сабинянок, Вильгельм — саксонок, Цезарь — римлянок. Человек, у которого нет возлюбленной, как ястреб, парит над чужими любовницами; и что касается меня, то я обращаю ко всем этим несчастным бобылям великолепный клич Бонапарта, брошенный им итальянской армии: «Солдаты, у нас ничего нет. У врага есть всё.

   В любви нет дружбы. Где есть хорошенькая женщина, там открыта дорога вражде. Никакой пощады, войн не на жизнь, а на смерть! Хорошенькая женщина — это causus belli*; хорошенькая женщина — это повод для преступления. Все набеги, какие знает история, вызвана женской юбкой. Женщина по праву принадлежит мужчине. Ромул похищал сабинянок, Вильгельм — саксонок, Цезарь — римлянок. Человек, у которого нет возлюбленной, как ястреб, парит над чужими любовницами; и что касается меня, то я обращаю ко всем этим несчастным бобылям великолепный клич Бонапарта, брошенный им итальянской армии: «Солдаты, у нас ничего нет. У врага есть всё.

   — Виктор Гюго · книга
4. «

   Любовь — это полнота человеческого существа.

   Любовь — это полнота человеческого существа.

   — Виктор Гюго · книга
5. «

   Есть люди, которые трудятся, извлекая из недр земных золото; он же трудился, извлекая из душ сострадание. Его рудником были несчастия мира. Рассеянные повсюду горести являлись для него лишь постоянным поводом творить добро. «Любите друг друга!» – говорил он, считая, что этим сказано все, и ничего больше не желая; вот в чем и заключалось все его учение.

   Есть люди, которые трудятся, извлекая из недр земных золото; он же трудился, извлекая из душ сострадание. Его рудником были несчастия мира. Рассеянные повсюду горести являлись для него лишь постоянным поводом творить добро. «Любите друг друга!» – говорил он, считая, что этим сказано все, и ничего больше не желая; вот в чем и заключалось все его учение.

   — Виктор Гюго · книга
6. «

   Если человек может сказать, что такое любовь, значит, он никого не любил.

   Если человек может сказать, что такое любовь, значит, он никого не любил.

   — Виктор Гюго
7. «

   Любовь не знает середины: она или губит, или спасает.

   Любовь не знает середины: она или губит, или спасает.

   — Виктор Гюго · книга
8. «

   Квазимодо остановился под сводом главного портала. Его широкие ступни, казалось, так прочно вросли в каменные плиты пола, как тяжелые романские столбы. Его огромная косматая голова глубоко уходила в плечи, точно голова льва, под длинной гривой которого тоже не видно шеи. Он держал трепещущую девушку, повисшую на его грубых руках словно белая ткань, держал так бережно, точно боялся ее разбить или измять. Казалось, он чувствовал, что это было нечто хрупкое, изысканное, драгоценное, созданное не для его рук. Минутами он не осмеливался коснуться ее даже дыханием. И вдруг сильно прижимал ее к своей угловатой груди, как свою собственность, как свое сокровище... <...> Взор этого циклопа, склоненный к девушке, то обволакивал ее нежностью, скорбью и жалостью, то вдруг поднимался вверх, полный огня. И тогда женщины смеялись и плакали, толпа неистовствовала от восторга, ибо в эти мгновения... Квазимодо воистину был прекрасен. Он был прекрасен, этот сирота, подкидыш, это отребье; он чувствовал себя величественным и сильным, он глядел в лицо этому обществу, которое изгнало его, но в дела которого он так властно вмешался; глядел в лицо этому человеческому правосудию, у которого вырвал добычу, всем этим тиграм, которым лишь оставалось клацать зубами, этим приставам, судьям и палачам, всему этому королевскому могуществу, которое он, ничтожный, сломил с помощью всемогущего Бога.

   Квазимодо остановился под сводом главного портала. Его широкие ступни, казалось, так прочно вросли в каменные плиты пола, как тяжелые романские столбы. Его огромная косматая голова глубоко уходила в плечи, точно голова льва, под длинной гривой которого тоже не видно шеи. Он держал трепещущую девушку, повисшую на его грубых руках словно белая ткань, держал так бережно, точно боялся ее разбить или измять. Казалось, он чувствовал, что это было нечто хрупкое, изысканное, драгоценное, созданное не для его рук. Минутами он не осмеливался коснуться ее даже дыханием. И вдруг сильно прижимал ее к своей угловатой груди, как свою собственность, как свое сокровище... <...> Взор этого циклопа, склоненный к девушке, то обволакивал ее нежностью, скорбью и жалостью, то вдруг поднимался вверх, полный огня. И тогда женщины смеялись и плакали, толпа неистовствовала от восторга, ибо в эти мгновения... Квазимодо воистину был прекрасен. Он был прекрасен, этот сирота, подкидыш, это отребье; он чувствовал себя величественным и сильным, он глядел в лицо этому обществу, которое изгнало его, но в дела которого он так властно вмешался; глядел в лицо этому человеческому правосудию, у которого вырвал добычу, всем этим тиграм, которым лишь оставалось клацать зубами, этим приставам, судьям и палачам, всему этому королевскому могуществу, которое он, ничтожный, сломил с помощью всемогущего Бога.

   — Виктор Гюго · книга
9. «

   Душа любящая и страдающая — возвышенна.

   Душа любящая и страдающая — возвышенна.

   — Виктор Гюго · книга
10. «

    Ум, как и природа, не терпит пустоты. Природа заполняет пустоту любовью; ум нередко прибегает для этого к ненависти.

    Ум, как и природа, не терпит пустоты. Природа заполняет пустоту любовью; ум нередко прибегает для этого к ненависти.

    — Виктор Гюго · книга
11. «

    Если человек, измученный жестокой душевной бурей, судорожно сопротивляясь натиску нежданных бедствий, не зная, жив ли он или мертв, все же способен с бережной заботливостью относиться к любимому существу — это верный признак истинно прекрасного сердца.

    Если человек, измученный жестокой душевной бурей, судорожно сопротивляясь натиску нежданных бедствий, не зная, жив ли он или мертв, все же способен с бережной заботливостью относиться к любимому существу — это верный признак истинно прекрасного сердца.

    — Виктор Гюго · книга
12. «

    Любовь – закон. Сладострастие – западня. Опьянение и пьянство – две разные вещи. Желать определённую женщину – опьянение. Желать женщину вообще – то же, что пьянство.

    Любовь – закон. Сладострастие – западня. Опьянение и пьянство – две разные вещи. Желать определённую женщину – опьянение. Желать женщину вообще – то же, что пьянство.

    — Виктор Гюго · книга
13. «

    Истинная любовь светла, как заря, и молчалива, как могила.

    Истинная любовь светла, как заря, и молчалива, как могила.

    — Виктор Гюго · книга
14. «

    Чувствуя себя нелюбимым, Мариус и сам отказывался любить.

    Чувствуя себя нелюбимым, Мариус и сам отказывался любить.

    — Виктор Гюго · книга
15. «

    Горячка питает больного, любовь — влюбленного.

    Горячка питает больного, любовь — влюбленного.

    — Виктор Гюго · книга
16. «

    Бывают часы, когда сердце до того переполнено чувствами, что уже не в силах вместить их.

    Бывают часы, когда сердце до того переполнено чувствами, что уже не в силах вместить их.

    — Виктор Гюго · книга
17. «

    Отнять у любви иллюзию — всё равно что лишить её пищи.

    Отнять у любви иллюзию — всё равно что лишить её пищи.

    — Виктор Гюго · книга
18. «

    Застольные речи и любовные речи! И те и другие одинаково неуловимы: любовные речи — это облака, застольные — клубы дыма.

    Застольные речи и любовные речи! И те и другие одинаково неуловимы: любовные речи — это облака, застольные — клубы дыма.

    — Виктор Гюго · книга
19. «

    Умирать от любви — значит жить ею.

    Умирать от любви — значит жить ею.

    — Виктор Гюго · книга
20. «

    Я гляжу на твои ножки в микроскоп, а на твою душу — в телескоп.

    Я гляжу на твои ножки в микроскоп, а на твою душу — в телескоп.

    — Виктор Гюго · книга