70 лучших фраз Виктора Пелевин: жизненные цитаты

Подборка из 70 цитат Виктора Пелевин: жизненные цитаты: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Люди уже столько веков сравнивают любовь с болезнью, что желающий высказаться на эту тему вряд ли сообщит человечеству радикально новое. Можно лишь бесконечно уточнять диагноз.

   Люди уже столько веков сравнивают любовь с болезнью, что желающий высказаться на эту тему вряд ли сообщит человечеству радикально новое. Можно лишь бесконечно уточнять диагноз.

   — Виктор Пелевин · книга
2. «

   – Трудное у тебя было детство. Бедный ты мой мальчик. – Почему трудное, – смущенно ответил я. – Детство как детство. – Правильно, детство как детство, – согласилась Иштар. – Поэтому и трудное. Оно в нашей стране у всех трудное. Чтобы подготовить человека ко взрослой жизни. Которая у него будет такая трудная, что вообще охренеть…

   – Трудное у тебя было детство. Бедный ты мой мальчик. – Почему трудное, – смущенно ответил я. – Детство как детство. – Правильно, детство как детство, – согласилась Иштар. – Поэтому и трудное. Оно в нашей стране у всех трудное. Чтобы подготовить человека ко взрослой жизни. Которая у него будет такая трудная, что вообще охренеть…

   — Виктор Пелевин · книга
3. «

   Я же говорю. Нас всех постоянно слушают. Но никого не слышат.

   Я же говорю. Нас всех постоянно слушают. Но никого не слышат.

   — Виктор Пелевин · книга
4. «

   Не надейся, что бывает воспитание, способное изменить женскую природу.

   Не надейся, что бывает воспитание, способное изменить женскую природу.

   — Виктор Пелевин · книга
5. «

   Большинство моих друзей, да и я сам, давно поняли, что самый сильный психоделик — это так называемый чистяк, то есть трезвый и достаточно дисциплинированный образ жизни. Тогда при некоторой подготовке снимается проблема непримиримого противоречия между трипом и социальной реальностью. Понимаешь, что есть только трип между прошлым и будущим, именно он называется жизнь.

   Большинство моих друзей, да и я сам, давно поняли, что самый сильный психоделик — это так называемый чистяк, то есть трезвый и достаточно дисциплинированный образ жизни. Тогда при некоторой подготовке снимается проблема непримиримого противоречия между трипом и социальной реальностью. Понимаешь, что есть только трип между прошлым и будущим, именно он называется жизнь.

   — Виктор Пелевин
6. «

   – Упрекают в однообразии. Книги, говорят, похожи друг на друга. – Милочка, – сказал я, – писатели, чтоб ты знала, бывают двух видов. Те, кто всю жизнь пишет одну книгу – и те, кто всю жизнь пишет ни одной. Именно вторые сочиняют рецензии на первых, а не наоборот. И упрекают их в однообразии. Но разные части одной и той же книги всегда будут чем-то похожи. В них обязательно будут сквозные темы. – То есть ты всю жизнь пишешь одну и ту же книгу? Я сделал двухсекундный сетевой фейспалм. – Я бы сказал не так… Я бы сказал, что это противостоящий мне литературный мэйнстрим коллективно пишет одну ничтожную книгу. Все появляющиеся там тексты, в сущности, об одном – они описывают омраченное состояние неразвитого ума, движущегося от одного инфернального пароксизма к другому, причем этот заблуждающийся воспаленный ум описан в качестве всей наблюдаемой вселенной, и без всякой альтернативы подобному состоянию… Иногда ценность такой продукции пытаются поднять утверждением, что автор «стилист и мастер языка», то есть имеет привычку обильно расставлять на своих виртуальных комодах кунгурских слоников, от вида которых открывается течка у безмозглых филологических кумушек, считающих себя кураторами литпроцесса. Но «звенение лиры» не добавляет подобным текстам ценности. Оно просто переводит их авторов из мудаков в мудозвоны.

   – Упрекают в однообразии. Книги, говорят, похожи друг на друга. – Милочка, – сказал я, – писатели, чтоб ты знала, бывают двух видов. Те, кто всю жизнь пишет одну книгу – и те, кто всю жизнь пишет ни одной. Именно вторые сочиняют рецензии на первых, а не наоборот. И упрекают их в однообразии. Но разные части одной и той же книги всегда будут чем-то похожи. В них обязательно будут сквозные темы. – То есть ты всю жизнь пишешь одну и ту же книгу? Я сделал двухсекундный сетевой фейспалм. – Я бы сказал не так… Я бы сказал, что это противостоящий мне литературный мэйнстрим коллективно пишет одну ничтожную книгу. Все появляющиеся там тексты, в сущности, об одном – они описывают омраченное состояние неразвитого ума, движущегося от одного инфернального пароксизма к другому, причем этот заблуждающийся воспаленный ум описан в качестве всей наблюдаемой вселенной, и без всякой альтернативы подобному состоянию… Иногда ценность такой продукции пытаются поднять утверждением, что автор «стилист и мастер языка», то есть имеет привычку обильно расставлять на своих виртуальных комодах кунгурских слоников, от вида которых открывается течка у безмозглых филологических кумушек, считающих себя кураторами литпроцесса. Но «звенение лиры» не добавляет подобным текстам ценности. Оно просто переводит их авторов из мудаков в мудозвоны.

   — Виктор Пелевин · книга
7. «

   Но как можно победить страдание, не постигнув его природу? Есть ли у боли причина иная, чем сама боль?

   Но как можно победить страдание, не постигнув его природу? Есть ли у боли причина иная, чем сама боль?

   — Виктор Пелевин · книга
8. «

   Человек не способен представить даже такой элементарной вещи как электрон, который не то частица, не то волна, не то вообще за пределами его понятий. Зато с многоэтажным богословием у него полная прозрачная ясность.

   Человек не способен представить даже такой элементарной вещи как электрон, который не то частица, не то волна, не то вообще за пределами его понятий. Зато с многоэтажным богословием у него полная прозрачная ясность.

   — Виктор Пелевин · книга
9. «

   Я просыпаюсь на заре в холодной избе, где меня никто не ждёт. Я зажигаю лучину и иду кормить своих кошечек. Я знаю, они ждут у порога, милые, красивые, добрые. Я чувствую, что я не одинока — луч любви проходит через моё пустое жильё. Я открываю дверь, и кошечки подходят ко мне, доверчиво глядя в глаза... Я ставлю миску на землю и смотрю, как они едят. Наевшись, они зевают и уходят в деревенскую мглу. И даже не оглядываются на меня, стоящую у порога. И тогда... Тогда я вдруг понимаю, что по утрам они ждут не меня. Они ждут свою еду. Милая-подруга, у тебя есть студень-муж, есть крикливые и требовательные дети — и всем им постоянно что-то от тебя нужно. Они сдохнут без тебя за три дня. Но неужели ты до сих пор веришь, что кому-то из них нужна ты?

   Я просыпаюсь на заре в холодной избе, где меня никто не ждёт. Я зажигаю лучину и иду кормить своих кошечек. Я знаю, они ждут у порога, милые, красивые, добрые. Я чувствую, что я не одинока — луч любви проходит через моё пустое жильё. Я открываю дверь, и кошечки подходят ко мне, доверчиво глядя в глаза... Я ставлю миску на землю и смотрю, как они едят. Наевшись, они зевают и уходят в деревенскую мглу. И даже не оглядываются на меня, стоящую у порога. И тогда... Тогда я вдруг понимаю, что по утрам они ждут не меня. Они ждут свою еду. Милая-подруга, у тебя есть студень-муж, есть крикливые и требовательные дети — и всем им постоянно что-то от тебя нужно. Они сдохнут без тебя за три дня. Но неужели ты до сих пор веришь, что кому-то из них нужна ты?

   — Виктор Пелевин · книга
10. «

    В России любят метафоры и понты – причём литературные метафоры являются, как правило, именно понтами.

    В России любят метафоры и понты – причём литературные метафоры являются, как правило, именно понтами.

    — Виктор Пелевин · книга
11. «

    Старшие обычно отказывают младшим в том, что позволяли себе сами, считая, что ошибки их молодости не следует повторять. Только они забывают самое главное — ошибки молодости вовсе не казались им ошибками, пока они были молоды. Тогда ошибалось все остальное человечество, а они-то как раз были правы. Именно в этом самообмане и состоит юность.

    Старшие обычно отказывают младшим в том, что позволяли себе сами, считая, что ошибки их молодости не следует повторять. Только они забывают самое главное — ошибки молодости вовсе не казались им ошибками, пока они были молоды. Тогда ошибалось все остальное человечество, а они-то как раз были правы. Именно в этом самообмане и состоит юность.

    — Виктор Пелевин · книга
12. «

    Впечатление от жизни одинаково во все времена — небо синее, трава зеленая, люди дрянь, но бывают приятные исключения.

    Впечатление от жизни одинаково во все времена — небо синее, трава зеленая, люди дрянь, но бывают приятные исключения.

    — Виктор Пелевин · книга
13. «

    Различие, как часто случается, было не чем иным, как мутировавшим сходством.

    Различие, как часто случается, было не чем иным, как мутировавшим сходством.

    — Виктор Пелевин · книга
14. «

    Тимофеевна мало интересовалась земным, читала «Добротолюбие» и стучала головой в пол, замаливая юность. Эх, знали бы бесстрашные молодые оторвы, ужасающие своими подвигами сеть, что активизм во все эпохи разный, а вот старость, иконы и коты – одинаковые во все времена…

    Тимофеевна мало интересовалась земным, читала «Добротолюбие» и стучала головой в пол, замаливая юность. Эх, знали бы бесстрашные молодые оторвы, ужасающие своими подвигами сеть, что активизм во все эпохи разный, а вот старость, иконы и коты – одинаковые во все времена…

    — Виктор Пелевин · книга
15. «

    Современная экономическая реальность дает человеку неограниченное число возможностей расстаться с деньгами.

    Современная экономическая реальность дает человеку неограниченное число возможностей расстаться с деньгами.

    — Виктор Пелевин · книга
16. «

    Вот, кстати, еще один способ, каким маскируется любовь – желание обладать выдает себя за стремление помочь и спасти…

    Вот, кстати, еще один способ, каким маскируется любовь – желание обладать выдает себя за стремление помочь и спасти…

    — Виктор Пелевин · книга
17. «

    Ничто так не выдает принадлежность человека к низшим классам общества, как способность разбираться в дорогих часах и автомобилях.

    Ничто так не выдает принадлежность человека к низшим классам общества, как способность разбираться в дорогих часах и автомобилях.

    — Виктор Пелевин · книга
18. «

    Может быть, тот, кто произносит много букв, рано или поздно произносит что-то запретное...

    Может быть, тот, кто произносит много букв, рано или поздно произносит что-то запретное...

    — Виктор Пелевин · книга
19. «

    А в парной девки, хохочут, бьются вениками, и у каждой прорубь своя собственная – сначала в горячую, потом в холодную, водочки, икорки, и от счастья нас разбудит утомленье лишь одно. Отдохновенно на природе. Но нету в природе счастья, а если и есть, так от него, как объяснял Лермонтов, разбудят.

    А в парной девки, хохочут, бьются вениками, и у каждой прорубь своя собственная – сначала в горячую, потом в холодную, водочки, икорки, и от счастья нас разбудит утомленье лишь одно. Отдохновенно на природе. Но нету в природе счастья, а если и есть, так от него, как объяснял Лермонтов, разбудят.

    — Виктор Пелевин · книга
20. «

    – В чем суть нашего жизненного опыта? – Ого, – сказала Мара, принимая эстафету разговора, – ну и вопрос. Я не знаю, естественно. – Подумайте, что видит на секунду отвернувшийся от электронной галлюцинации человек? Он видит свою загаженную клетку. Видит часы, сообщающие, что его время подходит к концу. И еще – блюдце, в котором опять ничего нет… Но электронная галлюцинация каждый день сообщает человеку, что на самом деле мир гораздо шире – в нем есть гениальные художники, символические свинки, чеченские авторитеты, востребованные Мировым Океаном киски, огромные непреодолимые пространства, непобедимая китайская натурфилософия и так далее. Проблема в том, что все это существует главным образом в виде нашей веры. Практически весь «мир» в любом его аспекте – это дошедшие до человека смутные слухи, изредка сопровождаемые подозрительным видеорядом. Все это слишком далеко, чтобы проверить лично. А сам человек изо дня в день видит только свою клетку, в которой пусто и грязно. Если он по-настоящему умен, он может догадаться, что в этой клетке никто даже не живет. Но как только он забывается, в его голове начинают греметь истории о том, что такое он и что такое мир. Увы, если разобраться, все эти истории имеют лишь одно назначение – объяснить человеку, почему он сидит в клетке и будет сидеть в ней до тех пор, пока табло не покажет «ноль».

    – В чем суть нашего жизненного опыта? – Ого, – сказала Мара, принимая эстафету разговора, – ну и вопрос. Я не знаю, естественно. – Подумайте, что видит на секунду отвернувшийся от электронной галлюцинации человек? Он видит свою загаженную клетку. Видит часы, сообщающие, что его время подходит к концу. И еще – блюдце, в котором опять ничего нет… Но электронная галлюцинация каждый день сообщает человеку, что на самом деле мир гораздо шире – в нем есть гениальные художники, символические свинки, чеченские авторитеты, востребованные Мировым Океаном киски, огромные непреодолимые пространства, непобедимая китайская натурфилософия и так далее. Проблема в том, что все это существует главным образом в виде нашей веры. Практически весь «мир» в любом его аспекте – это дошедшие до человека смутные слухи, изредка сопровождаемые подозрительным видеорядом. Все это слишком далеко, чтобы проверить лично. А сам человек изо дня в день видит только свою клетку, в которой пусто и грязно. Если он по-настоящему умен, он может догадаться, что в этой клетке никто даже не живет. Но как только он забывается, в его голове начинают греметь истории о том, что такое он и что такое мир. Увы, если разобраться, все эти истории имеют лишь одно назначение – объяснить человеку, почему он сидит в клетке и будет сидеть в ней до тех пор, пока табло не покажет «ноль».

    — Виктор Пелевин · книга