18 цитат Всеволода Нестайко про любовь, время и выбор

Подборка из 18 цитат Всеволода Нестайко: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Степана мы не любили. Он каждый день чистил зубы, делал зарядку и вообще был свинья. Словом, он был тем, что называется «образцовый ученик»: учился на одни пятёрки, вёл себя в школе безупречно, не хулиганил, не бил окон, не обмакивал косу девочки, что сидит впереди, в чернила, не поджигал на уроке «жабку» из киноленты... И этим всем очень нас подводил.

   Степана мы не любили. Он каждый день чистил зубы, делал зарядку и вообще был свинья. Словом, он был тем, что называется «образцовый ученик»: учился на одни пятёрки, вёл себя в школе безупречно, не хулиганил, не бил окон, не обмакивал косу девочки, что сидит впереди, в чернила, не поджигал на уроке «жабку» из киноленты... И этим всем очень нас подводил.

   — Павлуша Завгородний · книга
2. «

   Древние люди, которые адское пекло выдумали, были просто без всякой фантазии. Разве ж у них пекло? Вот киевский пляж в жаркий выходной день — вот это пекло!

   Древние люди, которые адское пекло выдумали, были просто без всякой фантазии. Разве ж у них пекло? Вот киевский пляж в жаркий выходной день — вот это пекло!

   — Незнакомец из тринадцатой квартиры, или Похитители ищут потерпевшего · книга
3. «

   Космонавты летают в бескрайнем небе, среди звёзд, за сотни километров от земли — и ничего. А мы в кукурузе заблудились. Кино!

   Космонавты летают в бескрайнем небе, среди звёзд, за сотни километров от земли — и ничего. А мы в кукурузе заблудились. Кино!

   — Павлуша Завгородний · книга
4. «

   Э, сынок, закон есть: молодые могут умереть, старые должны умереть.

   Э, сынок, закон есть: молодые могут умереть, старые должны умереть.

   — дед Варава · книга
5. «

   Не любили мы Кнышей. Независимо даже от их шпионской деятельности. Просто так не любили. Несимпатичные они какие-то были. Кнышиха — широкоплечая, костлявая, и, хоть не толстая, но какая-то квадратная. Глаза маленькие, как дырочки в пуговицах, а нос, или, как говорил тракторист Грыць Чучеренко, «румпель», просто огромный и похожий на топор. Если бы это не на самом деле, я бы даже не поверил, что у женщины может быть такая огромезная носяра. У Кныша, наоборот, нос был маленький, как дулька. Зато волосатый был Кныш страшно. Руки, ноги, плечи, грудь, спина — всё-всё было покрыто густыми рыжими волосами, грубыми, как проволока. Даже в ушах было напихано этих волос, и торчали они, как клочья (странно было, как до Кныша доходили звуки, не запутываясь в этих клочьях). И из носа торчали тоже, и на переносице росли, и даже на кончике носа. Мало того, что волосатый, Кныш был ещё какой-то мокрый — как сырая стена в погребе. Руки всегда мокрые, шея мокрая, лоб мокрый. Как-то он взял меня за плечо своей мокрой и холодной, как у мертвеца, рукой, и меня аж передёрнуло. Бр-р! И ещё — когда Кныш смеялся, нос у него дёргался и кожа на лбу дёргалась (не морщилась, а дёргалась). И это было очень неприятно. Хотелось отвернуться и не смотреть. Жили Кныши вдвоём, детей у них не было. И родственников, по-моему, тоже.

   Не любили мы Кнышей. Независимо даже от их шпионской деятельности. Просто так не любили. Несимпатичные они какие-то были. Кнышиха — широкоплечая, костлявая, и, хоть не толстая, но какая-то квадратная. Глаза маленькие, как дырочки в пуговицах, а нос, или, как говорил тракторист Грыць Чучеренко, «румпель», просто огромный и похожий на топор. Если бы это не на самом деле, я бы даже не поверил, что у женщины может быть такая огромезная носяра. У Кныша, наоборот, нос был маленький, как дулька. Зато волосатый был Кныш страшно. Руки, ноги, плечи, грудь, спина — всё-всё было покрыто густыми рыжими волосами, грубыми, как проволока. Даже в ушах было напихано этих волос, и торчали они, как клочья (странно было, как до Кныша доходили звуки, не запутываясь в этих клочьях). И из носа торчали тоже, и на переносице росли, и даже на кончике носа. Мало того, что волосатый, Кныш был ещё какой-то мокрый — как сырая стена в погребе. Руки всегда мокрые, шея мокрая, лоб мокрый. Как-то он взял меня за плечо своей мокрой и холодной, как у мертвеца, рукой, и меня аж передёрнуло. Бр-р! И ещё — когда Кныш смеялся, нос у него дёргался и кожа на лбу дёргалась (не морщилась, а дёргалась). И это было очень неприятно. Хотелось отвернуться и не смотреть. Жили Кныши вдвоём, детей у них не было. И родственников, по-моему, тоже.

   — Тореадоры из Васюковки · книга
6. «

   — Да плюнь ты, Ява! Плюнь, я тебе говорю! Ну, подумаешь — переэкзаменовка! У миллионов людей были переэкзаменовки. И ничего. Вот у князя Владимира, говорят, тоже была в детстве переэкзаменовка. По истории... А какой ему памятник на Владимирской горке в Киеве отгрохали! — Не ври! У Владимира не было. — Было, было, — резво заговорил я, радуясь, что Ява хотя бы отозвался на мою шутку. — А как не было, так могло быть. Подумаешь! А у Пушкина точно было. Он же такое отчебучивал...

   — Да плюнь ты, Ява! Плюнь, я тебе говорю! Ну, подумаешь — переэкзаменовка! У миллионов людей были переэкзаменовки. И ничего. Вот у князя Владимира, говорят, тоже была в детстве переэкзаменовка. По истории... А какой ему памятник на Владимирской горке в Киеве отгрохали! — Не ври! У Владимира не было. — Было, было, — резво заговорил я, радуясь, что Ява хотя бы отозвался на мою шутку. — А как не было, так могло быть. Подумаешь! А у Пушкина точно было. Он же такое отчебучивал...

   — Павлуша Завгородний · книга
7. «

   Ява менял профессии, как цыган коней. Сегодня он моряк, капитан дальнего плавания. Завтра он геолог. Послезавтра директор кондитерской фабрики («по три килограмма «Тузика» в день можно есть). Потом футболист киевского «Динамо». Потом художник. Потом зверолов, что ловит для дрессировщиков хищных тигров, барсов и ягуаров. А сегодня, как видите, милиционер. Я же — нет. Я как решил ещё в первом классе, что буду лётчиком, так и держусь, не сбился. Даже дед Салимон сказал недавно: «Ты глянь, какой упёртый!... Наверно, будет всё-таки лётчиком этот слюнтяй!» Разве что иногда я не выдерживаю. И ненадолго присоединяюсь к Яве — за компанию. Да и то только на такую комбинацию, чтобы оставаться лётчиком. Я уже был и морской лётчик, и лётчик-футболист, и лётчик-художник, и лётчик-зверолов, и лётчик-геологи, и даже лётчик на кондитерской фабрике, который возит на самолёте конфеты «Тузик». Но в этот раз я от комбинации удержался, потому что не представлял себе лётчика-милиционера — кого же ты в воздухе будешь задерживать и штрафовать! Аистов разве что! Нет, в этот раз останусь я просто лётчиком.

   Ява менял профессии, как цыган коней. Сегодня он моряк, капитан дальнего плавания. Завтра он геолог. Послезавтра директор кондитерской фабрики («по три килограмма «Тузика» в день можно есть). Потом футболист киевского «Динамо». Потом художник. Потом зверолов, что ловит для дрессировщиков хищных тигров, барсов и ягуаров. А сегодня, как видите, милиционер. Я же — нет. Я как решил ещё в первом классе, что буду лётчиком, так и держусь, не сбился. Даже дед Салимон сказал недавно: «Ты глянь, какой упёртый!... Наверно, будет всё-таки лётчиком этот слюнтяй!» Разве что иногда я не выдерживаю. И ненадолго присоединяюсь к Яве — за компанию. Да и то только на такую комбинацию, чтобы оставаться лётчиком. Я уже был и морской лётчик, и лётчик-футболист, и лётчик-художник, и лётчик-зверолов, и лётчик-геологи, и даже лётчик на кондитерской фабрике, который возит на самолёте конфеты «Тузик». Но в этот раз я от комбинации удержался, потому что не представлял себе лётчика-милиционера — кого же ты в воздухе будешь задерживать и штрафовать! Аистов разве что! Нет, в этот раз останусь я просто лётчиком.

   — Павлуша Завгородний · книга
8. «

   Вместо боя быков у нас вышел бой дураков.

   Вместо боя быков у нас вышел бой дураков.

   — Павлуша Завгородний · книга
9. «

   — Вот артисты! — так прямо и говорил про нас дед Салимон. А он знал толк в этом деле. Он когда-то, когда служил в армии, играл в духовом оркестре. На самой большой трубе, которая называется бас-геликон. Она и сейчас лежит у него на чердаке, похожая на великанскую улитку. На праздники, когда дед Салимон выпьет «по третьей», он иногда даёт концерт — бубукает в свою трубу. Старые бабы говорят, что это очень похоже на архангельский глас, и крестятся. Самый большой успех игра деда имеет у наших сельских собак. Они увлечённо лают до самой ночи. Нет, раз дед Салимон сказал, что мы артисты — никаких сомнений не было.

   — Вот артисты! — так прямо и говорил про нас дед Салимон. А он знал толк в этом деле. Он когда-то, когда служил в армии, играл в духовом оркестре. На самой большой трубе, которая называется бас-геликон. Она и сейчас лежит у него на чердаке, похожая на великанскую улитку. На праздники, когда дед Салимон выпьет «по третьей», он иногда даёт концерт — бубукает в свою трубу. Старые бабы говорят, что это очень похоже на архангельский глас, и крестятся. Самый большой успех игра деда имеет у наших сельских собак. Они увлечённо лают до самой ночи. Нет, раз дед Салимон сказал, что мы артисты — никаких сомнений не было.

   — Павлуша Завгородний · книга
10. «

    Зрители!... Ох, зрители! Гром на вашу голову! Ещё совсем недавно были такие милые, такие близкие хорошие люди, которые всегда могли помочь, посочувствовать, поддержать. Николай Иванович, дед Варава, дед Салимон, заведующий клубом Андрей Кекало, тётя Анна, баба Маруся, Гриша Чучеренко, папа, мама. Они за тебя в огонь и в воду — куда хочешь! А теперь... Даже родная мама теперь не мама, а зритель.

    Зрители!... Ох, зрители! Гром на вашу голову! Ещё совсем недавно были такие милые, такие близкие хорошие люди, которые всегда могли помочь, посочувствовать, поддержать. Николай Иванович, дед Варава, дед Салимон, заведующий клубом Андрей Кекало, тётя Анна, баба Маруся, Гриша Чучеренко, папа, мама. Они за тебя в огонь и в воду — куда хочешь! А теперь... Даже родная мама теперь не мама, а зритель.

    — Павлуша Завгородний · книга
11. «

    Я бежал рядом с Явой нога в ногу, будто мы были одним механизмом. И мне казалось, что сердца наши тоже бьются, как одно сердце. Мне было очень хорошо! Наверно, так себя чувствуют настоящие друзья-солдаты, когда плечом к плечу идут в атаку. Вот так бежал бы и бежал на край света. Нет ничего в мире лучше дружбы!

    Я бежал рядом с Явой нога в ногу, будто мы были одним механизмом. И мне казалось, что сердца наши тоже бьются, как одно сердце. Мне было очень хорошо! Наверно, так себя чувствуют настоящие друзья-солдаты, когда плечом к плечу идут в атаку. Вот так бежал бы и бежал на край света. Нет ничего в мире лучше дружбы!

    — Павлуша Завгородний · книга
12. «

    Вы не были на нашей бахче? О-о! Тогда вы ничего не знаете. Такой бахчи нет нигде. Точно! Конца-края не видно. От горизонта до горизонта. И арбузов — тысячи, миллионы... И все полосатые. Как тигры. Тысячи, миллионы тигров. Я живых видел в цирке. В Киеве. Но то разве тигры? Вот дед Салимон — бахчевод наш — вот это тигр! Ох и бьётся! Как влупит своей костлявой рукой по штанам — два дня чешешься. Он почему-то не любил, когда мы воровали арбузы с бахчи. Он любил, чтобы мы просили. А мы не любили просить. Не так вкусно.

    Вы не были на нашей бахче? О-о! Тогда вы ничего не знаете. Такой бахчи нет нигде. Точно! Конца-края не видно. От горизонта до горизонта. И арбузов — тысячи, миллионы... И все полосатые. Как тигры. Тысячи, миллионы тигров. Я живых видел в цирке. В Киеве. Но то разве тигры? Вот дед Салимон — бахчевод наш — вот это тигр! Ох и бьётся! Как влупит своей костлявой рукой по штанам — два дня чешешься. Он почему-то не любил, когда мы воровали арбузы с бахчи. Он любил, чтобы мы просили. А мы не любили просить. Не так вкусно.

    — Павлуша Завгородний · книга
13. «

    В нормальном состоянии человек равномерно вдыхает и выдыхает. А когда волнуется, то, кажется, только выдыхает. Всё время выдыхает, не вдыхая. И где берётся для этого воздух внутри — не знаю.

    В нормальном состоянии человек равномерно вдыхает и выдыхает. А когда волнуется, то, кажется, только выдыхает. Всё время выдыхает, не вдыхая. И где берётся для этого воздух внутри — не знаю.

    — Павлуша Завгородний · книга
14. «

    Не знаю, как вы, но я, когда на мне всё новое, чувствую себя, будто голый. Кажется, что все на тебя смотрят, и стыдно как-то, неловко, и хочется спрятаться от глаз людских. Кончается всегда тем, что я или потрусь рукавом об стенку, чтоб он не был таким новым, или пятно на штаны посажу, или ботинок носком в землю ткну, чтоб не так блестел. Тогда мне легче.

    Не знаю, как вы, но я, когда на мне всё новое, чувствую себя, будто голый. Кажется, что все на тебя смотрят, и стыдно как-то, неловко, и хочется спрятаться от глаз людских. Кончается всегда тем, что я или потрусь рукавом об стенку, чтоб он не был таким новым, или пятно на штаны посажу, или ботинок носком в землю ткну, чтоб не так блестел. Тогда мне легче.

    — Незнакомец из тринадцатой квартиры, или Похитители ищут потерпевшего · книга
15. «

    Как прекрасны люди утром! Будто росою умытые! Бодрые, свежие и как будто даже хрустящие, как молодые огурчики. А глаза у них какие! Чистые и ясные, как цветы, что только распустились

    Как прекрасны люди утром! Будто росою умытые! Бодрые, свежие и как будто даже хрустящие, как молодые огурчики. А глаза у них какие! Чистые и ясные, как цветы, что только распустились

    — Незнакомец из тринадцатой квартиры, или Похитители ищут потерпевшего · книга
16. «

    Ну всё! Гибель! Сейчас дед подбежит, увидит, что мы натворили, увидит эту гору разбитых арбузов, размахнётся и — палкой мне по кумполу. И будет на один разбитый арбуз больше. Будет мне гробница... Пирамида...

    Ну всё! Гибель! Сейчас дед подбежит, увидит, что мы натворили, увидит эту гору разбитых арбузов, размахнётся и — палкой мне по кумполу. И будет на один разбитый арбуз больше. Будет мне гробница... Пирамида...

    — Павлуша Завгородний · книга
17. «

    Честно говоря, по-моему, взрослым она [водка] тоже не по вкусу (как они кривятся, когда пьют!). Просто эти взрослые — такие же, как дети: им неудобно друг перед другом, они хотя показать, что они взрослые, ну и...

    Честно говоря, по-моему, взрослым она [водка] тоже не по вкусу (как они кривятся, когда пьют!). Просто эти взрослые — такие же, как дети: им неудобно друг перед другом, они хотя показать, что они взрослые, ну и...

    — Павлуша Завгородний · книга
18. «

    Если бы в этот вечер какой-то злодей забрёл в наше село, он мог бы спокойненько, не прячась, подряд выносить всё из домов и, не торопясь, грузить на воз или что там у него ещё было бы... Дома не только ни души не осталось — даже собаки сбежались со всего села к клубу и устроили тут свои собачьи вечерницы. Да что там говорить, когда даже стосемилетняя баба Трындычка, прапращурка нашего зоотехника Ивана Свиридовича, про которую дед Салимон говорил, что она «уже начала второй вираж», что у неё скоро снова будут резаться зубы и что она никогда не умрёт; к которой приезжали аж из Киева, чтобы узнать, чего это она так долго живёт (а мы с Явой точно знали: из-за того, что она полынь — божье дерево — ест, мы сами видели; мы и сами пробовали ту полынь есть, но на второй день бросили — горькое; пусть, может, как постареем, тогда... А то и совсем не надо нам такого горького невкусного долголетия...); баба Трындычка, которая уже тридцать лет не выходила со двора, никогда не была в кино и не то что в клуб, а и в церковь уже не ходила — вот эта самая Трындычка и то приплелась на наш спектакль. — О! Я же вам говорил! — на весь зал радостно крикнул дед Салимон. — Уже ходить учится. Скоро и плясать будет... За это баба Трындычка под общий хохот молча огрела деда Салимона костылём по спине.

    Если бы в этот вечер какой-то злодей забрёл в наше село, он мог бы спокойненько, не прячась, подряд выносить всё из домов и, не торопясь, грузить на воз или что там у него ещё было бы... Дома не только ни души не осталось — даже собаки сбежались со всего села к клубу и устроили тут свои собачьи вечерницы. Да что там говорить, когда даже стосемилетняя баба Трындычка, прапращурка нашего зоотехника Ивана Свиридовича, про которую дед Салимон говорил, что она «уже начала второй вираж», что у неё скоро снова будут резаться зубы и что она никогда не умрёт; к которой приезжали аж из Киева, чтобы узнать, чего это она так долго живёт (а мы с Явой точно знали: из-за того, что она полынь — божье дерево — ест, мы сами видели; мы и сами пробовали ту полынь есть, но на второй день бросили — горькое; пусть, может, как постареем, тогда... А то и совсем не надо нам такого горького невкусного долголетия...); баба Трындычка, которая уже тридцать лет не выходила со двора, никогда не была в кино и не то что в клуб, а и в церковь уже не ходила — вот эта самая Трындычка и то приплелась на наш спектакль. — О! Я же вам говорил! — на весь зал радостно крикнул дед Салимон. — Уже ходить учится. Скоро и плясать будет... За это баба Трындычка под общий хохот молча огрела деда Салимона костылём по спине.

    — Павлуша Завгородний · книга