676 фраз — Романтичные цитаты — избранное

676 цитат в разделе «Романтичные цитаты» — для статуса, поста или собственной коллекции.

1. «

   Когда его руки сомкнулись у нее за спиной, она подумала, что мало кто из всех живущих на земле людей знает толк в обнимании — немногие, наверное, понимают, как прекрасно находится в объятиях другого, когда хочется замереть и не двигаться часами. Конечно, есть такие, но их меньшинство. Чтобы по-настоящему оценить объятия любимого человека, надо прежде узнать, каково без них.

   Когда его руки сомкнулись у нее за спиной, она подумала, что мало кто из всех живущих на земле людей знает толк в обнимании — немногие, наверное, понимают, как прекрасно находится в объятиях другого, когда хочется замереть и не двигаться часами. Конечно, есть такие, но их меньшинство. Чтобы по-настоящему оценить объятия любимого человека, надо прежде узнать, каково без них.

   — Стивен Кинг · книга
2. «

   – Я останусь, – он прервал тишину. – Что? – улыбка не сходила с моего лица. – Я точно решил остаться здесь на все лето. – Это из-за меня? – Нет, это из-за отсутствия интернета в доме и одного магазина на весь город. – Точно из-за меня... – я обняла его.

   – Я останусь, – он прервал тишину. – Что? – улыбка не сходила с моего лица. – Я точно решил остаться здесь на все лето. – Это из-за меня? – Нет, это из-за отсутствия интернета в доме и одного магазина на весь город. – Точно из-за меня... – я обняла его.

   — Оксана Нечаева · книга
3. «

   Вот бываешь, смотришь на мир грустными глазами И даже привет от неё, уже спасает тебя от бесконечного дождя

   Вот бываешь, смотришь на мир грустными глазами И даже привет от неё, уже спасает тебя от бесконечного дождя

   — главный герой
4. «

   Нет смысла без конца тянуться к тому, кто не тянется к тебе.

   Нет смысла без конца тянуться к тому, кто не тянется к тебе.

   — Аристарх Ромашин · книга
5. «

   Любые грандиозные отношения начинаются с жертвы.

   Любые грандиозные отношения начинаются с жертвы.

   — Кейси Уэст · книга
6. «

   Они пролетели быстро, эти дни, напоенные ароматом сосновых веток и рождественской елки, в трепетном свете елочных свечей, в сверкании блесток и мишуры, — пролетели как во сне, где каждая минута жизни равна одному сердцебиению.

   Они пролетели быстро, эти дни, напоенные ароматом сосновых веток и рождественской елки, в трепетном свете елочных свечей, в сверкании блесток и мишуры, — пролетели как во сне, где каждая минута жизни равна одному сердцебиению.

   — Маргарет Митчелл · книга
7. «

   — Ты хоть представляешь как сильно мне нравишься? Так сильно, что если кто-то выстрелит в тебя трижды, две пули я приму на себя. — Почему не три? — Тогда бы я соврала, а не сказала правду, но я не вру. Я не могу забрать всю свою ношу себе, но две пули из трёх я точно поймаю, ради тебя.

   — Ты хоть представляешь как сильно мне нравишься? Так сильно, что если кто-то выстрелит в тебя трижды, две пули я приму на себя. — Почему не три? — Тогда бы я соврала, а не сказала правду, но я не вру. Я не могу забрать всю свою ношу себе, но две пули из трёх я точно поймаю, ради тебя.

   — Чхве Э Ра · сериал
8. «

   — Я хочу встречаться с самым обычным парнем и иметь самые обыкновенные отношения. Почему всё так сложно? — Нет обыкновенных отношений в этом мире. Каждые отношения особенные.

   — Я хочу встречаться с самым обычным парнем и иметь самые обыкновенные отношения. Почему всё так сложно? — Нет обыкновенных отношений в этом мире. Каждые отношения особенные.

   — Хён Джун · сериал
9. «

   Мы ищем друг друга, неустанно вглядываясь в лица прохожих, в надежде встретить родную душу, оторванную половинку себя, и обрести вновь украденное некогда счастье.

   Мы ищем друг друга, неустанно вглядываясь в лица прохожих, в надежде встретить родную душу, оторванную половинку себя, и обрести вновь украденное некогда счастье.

   — Ника Остожева · книга
10. «

    Когда ты в кого-то влюбляешься, всегда находится причина, чтобы решить: вот это — мой идеал. И не обязательно причина разумная. Например, она делает снимки ночного неба. Потом, по прошествии времени, именно эта дурацкая противная привычка приведет к тому, что вы расстанетесь. Но пока ты влюблен, тебе кажется: вот та, которую я столько лет искал.

    Когда ты в кого-то влюбляешься, всегда находится причина, чтобы решить: вот это — мой идеал. И не обязательно причина разумная. Например, она делает снимки ночного неба. Потом, по прошествии времени, именно эта дурацкая противная привычка приведет к тому, что вы расстанетесь. Но пока ты влюблен, тебе кажется: вот та, которую я столько лет искал.

    — Ричард · фильм
11. «

    Снова я в мокром и грязном плаще тащусь через хляби чужих земель, Снова мне в жизни немного надо — хлеба и добрый стакан коньяка. Лютня меня обнимает за плечи, я последний спятивший менестрель, И безумье мое идет впереди, и знамя несет в руках.

    Снова я в мокром и грязном плаще тащусь через хляби чужих земель, Снова мне в жизни немного надо — хлеба и добрый стакан коньяка. Лютня меня обнимает за плечи, я последний спятивший менестрель, И безумье мое идет впереди, и знамя несет в руках.
12. «

    – Останься, – попросила девушка. Из ее глаз покатились слезы. – Останься со мной до конца. – И даже после, – ответил он. – Навсегда.

    – Останься, – попросила девушка. Из ее глаз покатились слезы. – Останься со мной до конца. – И даже после, – ответил он. – Навсегда.

    — Ли Бардуго · книга
13. «

    Маяковский продолжать чтить одну женщину, поклонялся ей и не мог от неё оторваться до последнего года (а оторвавшись — погиб).

    Маяковский продолжать чтить одну женщину, поклонялся ей и не мог от неё оторваться до последнего года (а оторвавшись — погиб).

    — Дмитрий Львович Быков · книга
14. «

    — Я хотела с тобой поговорить о том, почему я убегаю... бывает уезжаю от всего прочь. — Это важно? — Я думаю, да. Когда я по проходу шла к алтарю, я шла к кому-то, кто не представлял, кто я на самом деле. И он не виноват... Это всё потому, что я сделала всё, чтобы его убедить, что я именно то, что ему надо, что я его вторая половина. Так что, хорошо, что я убегала. Всё это было бы ложью. Но ведь ты... знал всё про меня? — Да. Я знал. — А я нет.

    — Я хотела с тобой поговорить о том, почему я убегаю... бывает уезжаю от всего прочь. — Это важно? — Я думаю, да. Когда я по проходу шла к алтарю, я шла к кому-то, кто не представлял, кто я на самом деле. И он не виноват... Это всё потому, что я сделала всё, чтобы его убедить, что я именно то, что ему надо, что я его вторая половина. Так что, хорошо, что я убегала. Всё это было бы ложью. Но ведь ты... знал всё про меня? — Да. Я знал. — А я нет.

    — Мэгги Карпентер · фильм
15. «

    Мужчина не в ответе за влюблённых в него женщин.

    Мужчина не в ответе за влюблённых в него женщин.

    — Аристарх Ромашин · книга
16. «

    Любовь – удивительное чувство, но оно не только чувство, оно – состояние всего существа. Любовь начинается в тот момент, когда я вижу перед собой человека и прозреваю его глубины, когда вдруг вижу его сущность. Конечно, когда я говорю «вижу», я не хочу сказать «постигаю умом» или «вижу глазами», но – «постигаю всем своим существом». Если можно дать сравнение, то так же я постигаю красоту, например красоту музыки, красоту природы, красоту произведения искусства когда стою перед ним в изумлении, в безмолвии, только воспринимая то, что передо мной находится, не будучи в состоянии выразить это никаким словом, кроме как восклицанием: «Боже мой! До чего прекрасно!»

    Любовь – удивительное чувство, но оно не только чувство, оно – состояние всего существа. Любовь начинается в тот момент, когда я вижу перед собой человека и прозреваю его глубины, когда вдруг вижу его сущность. Конечно, когда я говорю «вижу», я не хочу сказать «постигаю умом» или «вижу глазами», но – «постигаю всем своим существом». Если можно дать сравнение, то так же я постигаю красоту, например красоту музыки, красоту природы, красоту произведения искусства когда стою перед ним в изумлении, в безмолвии, только воспринимая то, что передо мной находится, не будучи в состоянии выразить это никаким словом, кроме как восклицанием: «Боже мой! До чего прекрасно!»

    — Антоний Сурожский · книга
17. «

    Да, благодаря этому чудесному спасению в подвале, я заново научился волшебству. Я продолжал слушать мамины истории на ночь, но уже заказывал сны себе сам, проживая в них другую реальность. И когда сказка прорывалась из сна в мой день, я уже умел многое. Например, собирал золотую пыльцу с осенних кленовых листьев и переплавлял ее в золото. Все новые монетки я старательно начищал пастой ГОИ и любовался отблесками фантазии, превратившей обычные копеечные медяки в золотые дублоны, сложенные в пиратский сундук. Тысяча чертей и бочонок рома! Мне было весело, когда сундук — пустой коробочек от спичек, — наполнялся монетами. О, какая это была радость! Приходил черед новой сказки, окрашенной в золотисто-рыжие тона. Осень была в любое время года, потому что все золотое было неразменным богатством внутри меня. И это богатство никто не мог отнять — так же, как невозможно отнять у ребенка мечты или у взрослого желание быть счастливым. В любом возрасте можно быть волшебником. Взрослому для этого нужно хотя бы на время превратиться в ребенка, а ребенку — не пускать в себя «взрослые» страхи. Взрослые часто бояться освобождения от тревог, порожденных житейской суетой. Эти тревоги сдавливают бесконечную душу, загоняют ее в клетку — пусть даже из чистого золота, — заставляют страдать, но постепенно душа привыкает к неволе, как птичка к своей клетке. Привыкает к клетке и душа. И когда ее выпускают на волю, она боится сделать первый шаг. Свобода ей кажется клеткой, а тюремная клеть свободой. Взрослому труднее стать волшебником. Почти невозможно. Только в очищенное сердце может явиться этот дар.

    Да, благодаря этому чудесному спасению в подвале, я заново научился волшебству. Я продолжал слушать мамины истории на ночь, но уже заказывал сны себе сам, проживая в них другую реальность. И когда сказка прорывалась из сна в мой день, я уже умел многое. Например, собирал золотую пыльцу с осенних кленовых листьев и переплавлял ее в золото. Все новые монетки я старательно начищал пастой ГОИ и любовался отблесками фантазии, превратившей обычные копеечные медяки в золотые дублоны, сложенные в пиратский сундук. Тысяча чертей и бочонок рома! Мне было весело, когда сундук — пустой коробочек от спичек, — наполнялся монетами. О, какая это была радость! Приходил черед новой сказки, окрашенной в золотисто-рыжие тона. Осень была в любое время года, потому что все золотое было неразменным богатством внутри меня. И это богатство никто не мог отнять — так же, как невозможно отнять у ребенка мечты или у взрослого желание быть счастливым. В любом возрасте можно быть волшебником. Взрослому для этого нужно хотя бы на время превратиться в ребенка, а ребенку — не пускать в себя «взрослые» страхи. Взрослые часто бояться освобождения от тревог, порожденных житейской суетой. Эти тревоги сдавливают бесконечную душу, загоняют ее в клетку — пусть даже из чистого золота, — заставляют страдать, но постепенно душа привыкает к неволе, как птичка к своей клетке. Привыкает к клетке и душа. И когда ее выпускают на волю, она боится сделать первый шаг. Свобода ей кажется клеткой, а тюремная клеть свободой. Взрослому труднее стать волшебником. Почти невозможно. Только в очищенное сердце может явиться этот дар.

    — Юрий Меркеев · книга
18. «

    Когда я смотрел в её глаза, я видел весь мир, полный любви. Она вся светилась, и вместе с ней я научился любить по настоящему

    Когда я смотрел в её глаза, я видел весь мир, полный любви. Она вся светилась, и вместе с ней я научился любить по настоящему

    — главный герой
19. «

    Город, в котором я родился, нес в себе дух волшебства. Гротескные персонажи могли существовать только в настроении моего городка с множеством устремленных в небо готических шпилей старинных кирх, аккуратных мощеных улочек и площадей, где по ночам собирались и плакали призраки ведьм, колдунов, еретиков-ученых, алхимиков разных мастей, которых во времена инквизиции предавали огню «к вящей славе Божьей». Их плач был обращен в прошлое, а носился над сегодняшним городом воющими балтийскими муссонными ветрами. Прошлое слышалось в ночных шорохах, которые могли распознать лишь дети. Временами старые кирхи, построенные не на фундаменте из камня, а только на горячей пламенной вере, взлетали к небесам, к которым были устремлены, и тогда в городе слышались стоны грешников, которых не обняло безземельное Небо. Старая черная река П. дважды в год «вспухала» и отравляла миазмами горожан. Кто был мудрее, тот знал, что на Рождество и Пасху со дна пытаются встать истлевшие тела брошенных туда когда-то злодеев и разбойников, и выйти раньше времени на Суд Страха. И ведьм, которых проверяли не огнем костров, а бросанием их в воду. Если молоденькая рыжая красавица с зелеными глазами, на которую донес толстый бюргер-сосед, не тонула, значит, она объявлялась ведьмой, и ее сжигали на костре. Если тонула, тогда Церковь признавала за собой ошибку и молилась за душу праведницы, безвинно пострадавшей ради Христа и получившей на Небе венец святой мученицы. Бюргер-доносчик оставался не узнанным, потому что в инквизиторский ящичек для писем — «уста правды» — разрешалось бросать анонимки. Не узнанными оставались и причины, по которым донес: молоденькая гордая красавица отказала ему в любовных утехах — она, женщина с явными признаками ведьмы; слишком независимая, слишком красивая, с волосами цвета золотистой моркови и глазами, похожими на сверкающий малахит. Город был старинным для новых сказок, однако напитывал фантазии детей новыми волшебными историями.

    Город, в котором я родился, нес в себе дух волшебства. Гротескные персонажи могли существовать только в настроении моего городка с множеством устремленных в небо готических шпилей старинных кирх, аккуратных мощеных улочек и площадей, где по ночам собирались и плакали призраки ведьм, колдунов, еретиков-ученых, алхимиков разных мастей, которых во времена инквизиции предавали огню «к вящей славе Божьей». Их плач был обращен в прошлое, а носился над сегодняшним городом воющими балтийскими муссонными ветрами. Прошлое слышалось в ночных шорохах, которые могли распознать лишь дети. Временами старые кирхи, построенные не на фундаменте из камня, а только на горячей пламенной вере, взлетали к небесам, к которым были устремлены, и тогда в городе слышались стоны грешников, которых не обняло безземельное Небо. Старая черная река П. дважды в год «вспухала» и отравляла миазмами горожан. Кто был мудрее, тот знал, что на Рождество и Пасху со дна пытаются встать истлевшие тела брошенных туда когда-то злодеев и разбойников, и выйти раньше времени на Суд Страха. И ведьм, которых проверяли не огнем костров, а бросанием их в воду. Если молоденькая рыжая красавица с зелеными глазами, на которую донес толстый бюргер-сосед, не тонула, значит, она объявлялась ведьмой, и ее сжигали на костре. Если тонула, тогда Церковь признавала за собой ошибку и молилась за душу праведницы, безвинно пострадавшей ради Христа и получившей на Небе венец святой мученицы. Бюргер-доносчик оставался не узнанным, потому что в инквизиторский ящичек для писем — «уста правды» — разрешалось бросать анонимки. Не узнанными оставались и причины, по которым донес: молоденькая гордая красавица отказала ему в любовных утехах — она, женщина с явными признаками ведьмы; слишком независимая, слишком красивая, с волосами цвета золотистой моркови и глазами, похожими на сверкающий малахит. Город был старинным для новых сказок, однако напитывал фантазии детей новыми волшебными историями.

    — Юрий Меркеев · книга
20. «

    Господи, как я счастлив! Вольтер, ты и маман, больше мне ничего не нужно!... Впрочем, ещё Глинка.

    Господи, как я счастлив! Вольтер, ты и маман, больше мне ничего не нужно!... Впрочем, ещё Глинка.

    — Сергей Павлович Войницев · фильм