13 лучших цитат из книги «Андрей Макаров. Дорога к Белому берегу»

13 цитат из книги «Андрей Макаров. Дорога к Белому берегу» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Каждому своё. Для одной рыбы другая рыба доразвитая. Кабы кака рыба человеком жить стала, её бы другие не приняли. А человек рыбой запросто век прожить может. Хоть птицей вольной, хоть мышом серым, хоть кобелем цепным. А вот человеком – это ему нечасто удается.

   Каждому своё. Для одной рыбы другая рыба доразвитая. Кабы кака рыба человеком жить стала, её бы другие не приняли. А человек рыбой запросто век прожить может. Хоть птицей вольной, хоть мышом серым, хоть кобелем цепным. А вот человеком – это ему нечасто удается.

   — Йоська · книга
2. «

   – Это кто тут собака?! – подал голос Колян, ошарашенно глядя на неожиданно появившегося Йоську. – Ты кого ж это собакой назвал, а?! – Так все, Коль, люди – иль коты, иль собаки. Одни сами по себе ходят, а другие хозяев ищут, – спокойно пояснил тот. – Никого я не ищу! Это при царе хозяева были, а теперь мы все – слуги народные, – возмутился сторож. – И вообще, вот захочу и завтра в отставку подам. – Откуда отставляться-то собрался? От народа что ли? И далеко ли? К Спиридоновне свинарник от дерьма чистить? Так это уж не в слуги, а в рабство.

   – Это кто тут собака?! – подал голос Колян, ошарашенно глядя на неожиданно появившегося Йоську. – Ты кого ж это собакой назвал, а?! – Так все, Коль, люди – иль коты, иль собаки. Одни сами по себе ходят, а другие хозяев ищут, – спокойно пояснил тот. – Никого я не ищу! Это при царе хозяева были, а теперь мы все – слуги народные, – возмутился сторож. – И вообще, вот захочу и завтра в отставку подам. – Откуда отставляться-то собрался? От народа что ли? И далеко ли? К Спиридоновне свинарник от дерьма чистить? Так это уж не в слуги, а в рабство.

   — Колян · книга
3. «

   Ты смотри да смекай: кто сёдня на нас донос написал, тот завтра и тебя с потрохами сдаст, да и на начальство повыше кляузу сдуру напишет. Таким ток дай свою силу да власть ощутить – понесёт, не остановишь.

   Ты смотри да смекай: кто сёдня на нас донос написал, тот завтра и тебя с потрохами сдаст, да и на начальство повыше кляузу сдуру напишет. Таким ток дай свою силу да власть ощутить – понесёт, не остановишь.

   — Бабушка · книга
4. «

   А зачем вообще ночью человеку одеваться? Всё равно ничего не видно. Только, чтобы согреться, – подумал Витя. – А так-то, ни цвета на одежде не различишь, ни рисунка. Если бы люди по ночам бодрствовали, а днём спали, то и все вещи у них были бы только тёмно-серыми. И одного человека от другого отличали бы только по голосу. А вот днём всё просто: какую одежду оденешь, тем и будешь. Оделся пожарником – ты пожарник. Оделся генералом – иди, командуй. Всем сразу понятно, кто ты такой.

   А зачем вообще ночью человеку одеваться? Всё равно ничего не видно. Только, чтобы согреться, – подумал Витя. – А так-то, ни цвета на одежде не различишь, ни рисунка. Если бы люди по ночам бодрствовали, а днём спали, то и все вещи у них были бы только тёмно-серыми. И одного человека от другого отличали бы только по голосу. А вот днём всё просто: какую одежду оденешь, тем и будешь. Оделся пожарником – ты пожарник. Оделся генералом – иди, командуй. Всем сразу понятно, кто ты такой.

   — Витя · книга
5. «

   – А у нас вообще в посёлке человек раскрывается, своё нутро показывает. Здесь долго притворяться не получается. Чужих спин нет – все на виду, – сказал дед и хрустнул сушкой. – Нехороших сразу видно?! Такие, небось, здесь не уживаются? – спросила мама. – Всякие есть, и были. Это, как в тайге – деревьев разных много, но для каждого своё назначение, своё место. Сдуру напролом полезешь, можно и без глаз остаться, но то ж твоя вина будет, а не дерева. А ежли в стволе да корнях внутри труха да гнильё, то само падает, иногда прямиком в реку, – произнёс дедушка.

   – А у нас вообще в посёлке человек раскрывается, своё нутро показывает. Здесь долго притворяться не получается. Чужих спин нет – все на виду, – сказал дед и хрустнул сушкой. – Нехороших сразу видно?! Такие, небось, здесь не уживаются? – спросила мама. – Всякие есть, и были. Это, как в тайге – деревьев разных много, но для каждого своё назначение, своё место. Сдуру напролом полезешь, можно и без глаз остаться, но то ж твоя вина будет, а не дерева. А ежли в стволе да корнях внутри труха да гнильё, то само падает, иногда прямиком в реку, – произнёс дедушка.

   — Дедушка · книга
6. «

   – Ну, а ты чего застряла? – спросила бабушка. – Сын-то у тебя отбыл вон в загранку. – Умотал, балабол. Здесь глотку драл на митингах, теперь там за какую-то местную партию агитирует. А мне чего там делать? Скажи мне. Сидеть и смерти ждать?! Буду там, как безмозглый земляной червяк, от безысходности сохнуть.

   – Ну, а ты чего застряла? – спросила бабушка. – Сын-то у тебя отбыл вон в загранку. – Умотал, балабол. Здесь глотку драл на митингах, теперь там за какую-то местную партию агитирует. А мне чего там делать? Скажи мне. Сидеть и смерти ждать?! Буду там, как безмозглый земляной червяк, от безысходности сохнуть.

   — Бабушка · книга
7. «

   Деда, а если, к примеру, человек не помнит, что с ним было, то, получается, он словно рыба на свете живёт – без прошлого?

   Деда, а если, к примеру, человек не помнит, что с ним было, то, получается, он словно рыба на свете живёт – без прошлого?

   — Витя · книга
8. «

   У Касьяныча в городе дочка обитается. Мы у неё заночевали. Как раз в новом дому квартиру имеет. Высоко, на девятом этаже. Вышел я на балкон, глянул, а вокруг, тоска-тоской, одни дома серым квадратом стоят, а двор, что тюрьма на пересылке. А деревья на том дворе маленьки, хилы. Сразу видно – света и воздуха им не хватает. Одно слово – заключённые.

   У Касьяныча в городе дочка обитается. Мы у неё заночевали. Как раз в новом дому квартиру имеет. Высоко, на девятом этаже. Вышел я на балкон, глянул, а вокруг, тоска-тоской, одни дома серым квадратом стоят, а двор, что тюрьма на пересылке. А деревья на том дворе маленьки, хилы. Сразу видно – света и воздуха им не хватает. Одно слово – заключённые.

   — Йоська · книга
9. «

   Йоськин отец, у себя на родине литературе учил, тяжелей карандаша ничего и в руках-то не держал, поди, так тут скоро не выдержал, от каторжной работы в доходягу превратился… – Как это, в доходягу? Кто это? – Это такой человек, что волю к жизни потерял, последние метры по свету ходит. Бывает, кто-то ослабеет от тяжёлой работы и голода, да и чахнуть начинает не по дням, а по часам. Воли в нём нет, чтоб за жизнь-то зацепиться. Ток два желания и имеет: чтоб поесть досыта да поспать. Ни о чём другом думать не может. А это дело страшное. Такие мысли своего хозяина досуха высасывают. Вот и доходит.

   Йоськин отец, у себя на родине литературе учил, тяжелей карандаша ничего и в руках-то не держал, поди, так тут скоро не выдержал, от каторжной работы в доходягу превратился… – Как это, в доходягу? Кто это? – Это такой человек, что волю к жизни потерял, последние метры по свету ходит. Бывает, кто-то ослабеет от тяжёлой работы и голода, да и чахнуть начинает не по дням, а по часам. Воли в нём нет, чтоб за жизнь-то зацепиться. Ток два желания и имеет: чтоб поесть досыта да поспать. Ни о чём другом думать не может. А это дело страшное. Такие мысли своего хозяина досуха высасывают. Вот и доходит.

   — Бабушка · книга
10. «

    Эх, бедолага. От одного берега оттолкнулся, а к другому не пристал. Так и плывёт посередине, куда река вынесет.

    Эх, бедолага. От одного берега оттолкнулся, а к другому не пристал. Так и плывёт посередине, куда река вынесет.

    — Йоська · книга
11. «

    – О! Опять куркули по наши богачества пожаловали? – Мы, уважаемая Матвеевна, ни разу не куркули, – ответил ей дедушка. – Мы самый, что ни на есть, рабочий класс. Только престарелый. Тебе ли не знать. – Знаю, знаю, – отмахнулась тётка. – Только кому ты, Рудольфыч, мозги-то крутишь?! Рабочий класс – он либо на работе, либо отдыхает на троих.

    – О! Опять куркули по наши богачества пожаловали? – Мы, уважаемая Матвеевна, ни разу не куркули, – ответил ей дедушка. – Мы самый, что ни на есть, рабочий класс. Только престарелый. Тебе ли не знать. – Знаю, знаю, – отмахнулась тётка. – Только кому ты, Рудольфыч, мозги-то крутишь?! Рабочий класс – он либо на работе, либо отдыхает на троих.

    — Дедушка · книга
12. «

    – А почему люди, если боятся, то убивают? Они так всегда делают? – удивился мальчик. – Когда у труса оружие в руках, он опаснее любого зверя, – назидательно ответил дедушка. – Даже на войне? – На войне особенно. Войну и затевают трусы: им страшно жить рядом с сильными, а у слабых хочется всё богатство себе отобрать. Вот и начинают стрелять да убивать.

    – А почему люди, если боятся, то убивают? Они так всегда делают? – удивился мальчик. – Когда у труса оружие в руках, он опаснее любого зверя, – назидательно ответил дедушка. – Даже на войне? – На войне особенно. Войну и затевают трусы: им страшно жить рядом с сильными, а у слабых хочется всё богатство себе отобрать. Вот и начинают стрелять да убивать.

    — Дедушка · книга
13. «

    Кто желает, тот найдёт. Сам придёт и спросит. Живым глазам всегда что-то нужно. Желание здесь впереди знания идёт. Кто в какую дверь стучится, та и откроется. Для всякого своя в жизни дверка имеется. Ток правильную найти, отворить и иди себе дальше в большой радости. А без счастья как жить, тогда под тобой и земля не земля, а глина одна.

    Кто желает, тот найдёт. Сам придёт и спросит. Живым глазам всегда что-то нужно. Желание здесь впереди знания идёт. Кто в какую дверь стучится, та и откроется. Для всякого своя в жизни дверка имеется. Ток правильную найти, отворить и иди себе дальше в большой радости. А без счастья как жить, тогда под тобой и земля не земля, а глина одна.

    — Йоська · книга