25 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Возвращение» — подборка редакции

Собрали 25 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Возвращение» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   — Ну вот, Вайль, вы и дождались своего времечка. — Что ж, оно не будет таким кровавым, — спокойно отвечает Макс. — И таким героическим, — возражает Хеель. — Это не все в жизни, — говорит Вайль. — Но самое прекрасное, — отвечает Хеель. — А что ж тогда прекрасно? Вайль с минуту молчит. Затем говорит: — То, что сегодня, может быть, звучит дико: добро и любовь. В этом тоже есть свой героизм.

   — Ну вот, Вайль, вы и дождались своего времечка. — Что ж, оно не будет таким кровавым, — спокойно отвечает Макс. — И таким героическим, — возражает Хеель. — Это не все в жизни, — говорит Вайль. — Но самое прекрасное, — отвечает Хеель. — А что ж тогда прекрасно? Вайль с минуту молчит. Затем говорит: — То, что сегодня, может быть, звучит дико: добро и любовь. В этом тоже есть свой героизм.

   — Макс Вайль · книга
2. «

   Юность вовсе не хочет быть понятой, она хочет одного: оставаться сама собой.

   Юность вовсе не хочет быть понятой, она хочет одного: оставаться сама собой.
3. «

   Как странно: у этих слепцов, потерявших зрение на войне, движения другие, чем у слепорожденных, — стремительнее и в то же время осторожнее, эти люди еще не приобрели уверенности долгих темных лет. В них еще живет воспоминание о красках неба, земле и сумерках. Они держат себя еще как зрячие и, когда кто-нибудь обращается к ним, невольно поворачивают голову, словно хотят взглянуть на говорящего. У некоторых на глазах черные повязки, но большинство повязок не носит, словно без них глаза ближе к свету и краскам. За опущенными головами слепых горит бледный закат. В витринах магазинов вспыхивают первые огни. А эти люди едва ощущают у себя на лбу мягкий и нежный вечерний воздух. В тяжелых сапогах медленно бредут они сквозь вечную тьму, которая тучей обволокла их, и мысли их упорно и уныло вязнут в убогих цифрах, которые для них должны, но не могут, быть хлебом, кровом и жизнью. Медленно встают в потускневших клеточках мозга призраки голода и нужды. Беспомощные, полные глухого страха, чувствуют слепые их приближение, но не видят их и не могут сделать ничего другого, как только, сплотившись, медленно шагать по улицам, поднимая из тьмы к свету мертвенно-бледные лица, с немой мольбой устремленные к тем, кто еще может видеть: когда же вы увидите?!

   Как странно: у этих слепцов, потерявших зрение на войне, движения другие, чем у слепорожденных, — стремительнее и в то же время осторожнее, эти люди еще не приобрели уверенности долгих темных лет. В них еще живет воспоминание о красках неба, земле и сумерках. Они держат себя еще как зрячие и, когда кто-нибудь обращается к ним, невольно поворачивают голову, словно хотят взглянуть на говорящего. У некоторых на глазах черные повязки, но большинство повязок не носит, словно без них глаза ближе к свету и краскам. За опущенными головами слепых горит бледный закат. В витринах магазинов вспыхивают первые огни. А эти люди едва ощущают у себя на лбу мягкий и нежный вечерний воздух. В тяжелых сапогах медленно бредут они сквозь вечную тьму, которая тучей обволокла их, и мысли их упорно и уныло вязнут в убогих цифрах, которые для них должны, но не могут, быть хлебом, кровом и жизнью. Медленно встают в потускневших клеточках мозга призраки голода и нужды. Беспомощные, полные глухого страха, чувствуют слепые их приближение, но не видят их и не могут сделать ничего другого, как только, сплотившись, медленно шагать по улицам, поднимая из тьмы к свету мертвенно-бледные лица, с немой мольбой устремленные к тем, кто еще может видеть: когда же вы увидите?!

   — Эрнст Биркхольц · книга
4. «

   — Я думаю, Георг, что мы больны. Война еще слишком глубоко сидит в нас. Рахе кивает: — Мы от нее никогда не избавимся. — Избавимся, — говорит Людвиг, — иначе все было бы напрасно.

   — Я думаю, Георг, что мы больны. Война еще слишком глубоко сидит в нас. Рахе кивает: — Мы от нее никогда не избавимся. — Избавимся, — говорит Людвиг, — иначе все было бы напрасно.

   — Георг Рахе · книга
5. «

   Я думал, что прощание – всегда конец. Ныне же я знаю: расти тоже значит прощаться. И расти нередко значит покидать. А конца не существует.

   Я думал, что прощание – всегда конец. Ныне же я знаю: расти тоже значит прощаться. И расти нередко значит покидать. А конца не существует.

   — Эрнст Биркхольц · книга
6. «

   Вечером мир всегда прекрасней.

   Вечером мир всегда прекрасней.

   — Эрнст Биркхольц · книга
7. «

   ...помолвка — ведь это еще далеко не женитьба.

   ...помолвка — ведь это еще далеко не женитьба.

   — Тьяден · книга
8. «

   Эх, на фронте куда проще было: жив — значит, все хорошо.

   Эх, на фронте куда проще было: жив — значит, все хорошо.
9. «

   Жратва – одно из самых доступных наслаждений жизнью.

   Жратва – одно из самых доступных наслаждений жизнью.
10. «

    Быть может, только потому вновь и вновь возникают войны, что один никогда не может до конца почувствовать, как страдает другой.

    Быть может, только потому вновь и вновь возникают войны, что один никогда не может до конца почувствовать, как страдает другой.

    — Эрнст Биркхольц · книга
11. «

    ... как хорошо было бы, будь все как следует.

    ... как хорошо было бы, будь все как следует.
12. «

    Один год войны наслаивался на другой, один год безнадежности присоединялся к другому, и когда мы подсчитывали эти месяцы и годы, мы не знали, чему больше изумляться: тому ли, что уже столько или что всего-навсего столько времени прошло. А с тех пор как мы знаем, что мир не за горами, каждый час кажется в тысячу раз тяжелее, и каждая минута в огне тянется едва ли не мучительнее и дольше, чем вся война.

    Один год войны наслаивался на другой, один год безнадежности присоединялся к другому, и когда мы подсчитывали эти месяцы и годы, мы не знали, чему больше изумляться: тому ли, что уже столько или что всего-навсего столько времени прошло. А с тех пор как мы знаем, что мир не за горами, каждый час кажется в тысячу раз тяжелее, и каждая минута в огне тянется едва ли не мучительнее и дольше, чем вся война.
13. «

    И, верно, еще часто придется мне снимать свой ранец, когда плечи устанут, и часто еще я буду колебаться на перекрестках и рубежах, и не раз придется что-то покидать, и не раз — спотыкаться и падать. Но я поднимусь, я не стану лежать, я пойду вперед и назад не поверну.

    И, верно, еще часто придется мне снимать свой ранец, когда плечи устанут, и часто еще я буду колебаться на перекрестках и рубежах, и не раз придется что-то покидать, и не раз — спотыкаться и падать. Но я поднимусь, я не стану лежать, я пойду вперед и назад не поверну.

    — Эрнст · книга
14. «

    Роли переменились. Вот сидит Боссе, ротный шут. На фронте был общим посмешищем, всегда строил из себя дурачка. Ходил вечно грязный и оборванный и не раз попадал у нас под насос. А теперь на нем безупречный шевиотовый костюм, жемчужная булавка в галстуке и щегольские гетры. Это — зажиточный человек, к слову которого прислушиваются... А рядом — Адольф Бетке, который на фронте был на две головы выше Боссе, и тот бывал счастлив, если Бетке вообще с ним заговаривал. Теперь же Бетке лишь бедный маленький сапожник с крохотным крестьянским хозяйством.

    Роли переменились. Вот сидит Боссе, ротный шут. На фронте был общим посмешищем, всегда строил из себя дурачка. Ходил вечно грязный и оборванный и не раз попадал у нас под насос. А теперь на нем безупречный шевиотовый костюм, жемчужная булавка в галстуке и щегольские гетры. Это — зажиточный человек, к слову которого прислушиваются... А рядом — Адольф Бетке, который на фронте был на две головы выше Боссе, и тот бывал счастлив, если Бетке вообще с ним заговаривал. Теперь же Бетке лишь бедный маленький сапожник с крохотным крестьянским хозяйством.

    — Эрнст Биркхольц · книга
15. «

    Мы почти еще девственны, но воображение наше растлено, и мы даже не заметили, как это произошло: прежде чем мы узнали что-либо о любви, нас уже публично всех подряд подвергали медицинскому обследованию, чтобы установить, не страдаем ли мы венерическими болезнями.

    Мы почти еще девственны, но воображение наше растлено, и мы даже не заметили, как это произошло: прежде чем мы узнали что-либо о любви, нас уже публично всех подряд подвергали медицинскому обследованию, чтобы установить, не страдаем ли мы венерическими болезнями.

    — Эрнст Биркхольц · книга
16. «

    И если между двумя близкими людьми доходит до того, что они должны обязательно о чём-нибудь разговаривать, то, сколько бы они ни говорили, они никогда ни до чего не договорятся.

    И если между двумя близкими людьми доходит до того, что они должны обязательно о чём-нибудь разговаривать, то, сколько бы они ни говорили, они никогда ни до чего не договорятся.

    — Эрнст Биркхольц · книга
17. «

    ...роскошь — это беззаботная жизнь!

    ...роскошь — это беззаботная жизнь!
18. «

    ...к хорошему солдаты всегда относятся с недоверием, и правильней с самого начала рассчитывать на худшее.

    ...к хорошему солдаты всегда относятся с недоверием, и правильней с самого начала рассчитывать на худшее.
19. «

    Раньше я бы, конечно, не позволил себе смеяться над отцом. Но почтение к старшим испарилось в окопах. Там все были равны.

    Раньше я бы, конечно, не позволил себе смеяться над отцом. Но почтение к старшим испарилось в окопах. Там все были равны.

    — Эрнст · книга
20. «

    — Ну вот: стоит только юбке вмешаться, и всей дружбе конец. Помяните мое слово! — Ерунда! говорит сапер и протягивает Вилли сигарету. — Бабы — это полжизни. Только всему своё время.

    — Ну вот: стоит только юбке вмешаться, и всей дружбе конец. Помяните мое слово! — Ерунда! говорит сапер и протягивает Вилли сигарету. — Бабы — это полжизни. Только всему своё время.