Подборка · 19 цитат из книги

19 цитат из книги «Франц Вертфоллен. Сцены семейной жизни», которые стоит перечитать

Собрали 19 цитат из книги «Франц Вертфоллен. Сцены семейной жизни» — те самые, которые расходятся на цитаты.

Другие размеры:10 15 17 18 20 21 все варианты

Любовь, Нора, не падает с неба. Её не заключают на небесах, она – не судьба. В любви очень четкие математические законы. Невозможно любить уродов. Уроды живут с уродами, потому что не колют друг другу глаз. Уроды цепляются за уродов, потому что – гордыня, страхи, хуйня про одиночество. Потому что – а с кем еще? Кто еще тебя вот такого урода будет терпеть, если не этот урод, с которым вы якобы чуть подпритерлись. Уроды цепляют уродов, живут в сраче – физическом и душевном. И обеспечивают друг другу верные порции страданий, заслуженные порции. Но это всё не любовь. Это цирк уродов.
Любовь, Нора, не падает с неба. Её не заключают на небесах, она – не судьба. В любви очень четкие математические законы. Невозможно любить уродов. Уроды живут с уродами, потому что не колют друг другу глаз. Уроды цепляются за уродов, потому что – гордыня, страхи, хуйня про одиночество. Потому что – а с кем еще? Кто еще тебя вот такого урода будет терпеть, если не этот урод, с которым вы якобы чуть подпритерлись. Уроды цепляют уродов, живут в сраче – физическом и душевном. И обеспечивают друг другу верные порции страданий, заслуженные порции. Но это всё не любовь. Это цирк уродов.
Да, существо, танцуй со мной как танцуют звезды и самые первые хаотичные боги Лавкрафта. Что монстры для мелких и жалких, и что прекрасны, Господи, как прекрасны в расплеске вселенных твоих.
Лили, я так вам завидую, что вы настолько смелее меня. Я думала, это дар – мочь так легко двигаться перед толпой, так уверенно себя чувствовать. Я думала, это всё из-за красоты. Но нет. Красота – это когда ты… когда ты не о себе. Когда ты не на себе повернут. Я замираю устрицей, перед толпой, потому что я вся повернута на себе – как выгляжу, как смотрюсь, как делаю, а ты – нет. Я видела, как ты танцевала с веерами. Ты просто рассыпала желание. Ты смотрела на Франца, ты восхищалась и рассыпала это желание дробью кастаньет, вспыхами вееров. Ты вообще не думала о себе. Но ты думала о нем. О том, чтоб ему было красиво. Ты делилась с ним восторгом, который он у тебя вызывал. А я именно что блядская устрица, которая и завидует-то потому, что сама никогда бы такое не вытянула. Сама и Франца не видела бы так ярко, так полностью, потому что боюсь, что сама – уродка. И ведь уродка. Кроты красавцами не бывают.
Лили, я так вам завидую, что вы настолько смелее меня. Я думала, это дар – мочь так легко двигаться перед толпой, так уверенно себя чувствовать. Я думала, это всё из-за красоты. Но нет. Красота – это когда ты… когда ты не о себе. Когда ты не на себе повернут. Я замираю устрицей, перед толпой, потому что я вся повернута на себе – как выгляжу, как смотрюсь, как делаю, а ты – нет. Я видела, как ты танцевала с веерами. Ты просто рассыпала желание. Ты смотрела на Франца, ты восхищалась и рассыпала это желание дробью кастаньет, вспыхами вееров. Ты вообще не думала о себе. Но ты думала о нем. О том, чтоб ему было красиво. Ты делилась с ним восторгом, который он у тебя вызывал. А я именно что блядская устрица, которая и завидует-то потому, что сама никогда бы такое не вытянула. Сама и Франца не видела бы так ярко, так полностью, потому что боюсь, что сама – уродка. И ведь уродка. Кроты красавцами не бывают.
— Элеонора фон Вертфоллен · книга
Избушки на курьих ножках, где в метель лепят вареники с картошкой и с творогом, вы и не знаете, Нора, что уют – это слово, придуманное в России. Австрийские горные зимы с имбирным печеньем, лыжней, глинтвейном, это всё – сладко и сказочно, но уют – это баня, белая, добрая Баба Яга над тазиком вареников с творогом и метель, и негромкое, русо-пшенное славянское существо с узловатыми пальчиками, показывающее тебе фотографии с надписями на столбе – «столб», на валенке – «валенок», на картошке – «картоха».
Избушки на курьих ножках, где в метель лепят вареники с картошкой и с творогом, вы и не знаете, Нора, что уют – это слово, придуманное в России. Австрийские горные зимы с имбирным печеньем, лыжней, глинтвейном, это всё – сладко и сказочно, но уют – это баня, белая, добрая Баба Яга над тазиком вареников с творогом и метель, и негромкое, русо-пшенное славянское существо с узловатыми пальчиками, показывающее тебе фотографии с надписями на столбе – «столб», на валенке – «валенок», на картошке – «картоха».
Судьба любит смелых, а смелые — верных. Будьте и тем, и другим. И я буду любить, возможно, и вас.
Простое правило и никто не запомнит. Ни у одной женщины нет такого жалкого эго, как у мужчин, ни одна не бывает такой идиоткой. Не важно, как вы выглядите, насколько вы гипотетически богаты, какой у вас смокинг, часы, туфли, портмоне, девочки всегда предпочтут щедрого. Точка. Человека делают красивым в их глазах не деньги, которые у него есть гипотетически, но деньги, которые он тратит на них.
Простое правило и никто не запомнит. Ни у одной женщины нет такого жалкого эго, как у мужчин, ни одна не бывает такой идиоткой. Не важно, как вы выглядите, насколько вы гипотетически богаты, какой у вас смокинг, часы, туфли, портмоне, девочки всегда предпочтут щедрого. Точка. Человека делают красивым в их глазах не деньги, которые у него есть гипотетически, но деньги, которые он тратит на них.
Любое существо, что любить умеет. Не сосуществовать, но любить умеет, способно оно на то – умно достаточно, твердо достаточно, сильно. Таких существ надо беречь.
НОРА: А зачем вы женились на идиотке? ФРАНЦ: Я женился не на идиотке. Я женился на девушке с хорошим вкусом, явно умнее среднего, пусть еще не совсем проснувшейся, говорившей мне на колокольне в Вероне, что будь я германским рабом в Древнем Риме и закончи я головой на пике, ей бы и жить не надо было. А вот за кого выходили вы? НОРА: Я не знаю. ФРАНЦ: Вы всегда так легкомысленно подбираете мужей?
НОРА: А зачем вы женились на идиотке? ФРАНЦ: Я женился не на идиотке. Я женился на девушке с хорошим вкусом, явно умнее среднего, пусть еще не совсем проснувшейся, говорившей мне на колокольне в Вероне, что будь я германским рабом в Древнем Риме и закончи я головой на пике, ей бы и жить не надо было. А вот за кого выходили вы? НОРА: Я не знаю. ФРАНЦ: Вы всегда так легкомысленно подбираете мужей?
НОРА: Ты абсолютно не любишь меня. ФРАНЦ: А даже если и так. НОРА: Что?! ФРАНЦ: Даже если и так, Элеонора, разве вопрос брака, это любят ли меня? Разве главный вопрос брака в этом? Разве это не «люблю ли я?».
Откуда эти весенние, зимние, летние запахи? Все знают, как пахнет зима или осень. Вот что именно смешивается в воздухе, чтоб где угодно – от Москвы до Нью-Йорка ты мог распахнуть окно, и даже слепым сказать – о! вот теперь весна?
Откуда эти весенние, зимние, летние запахи? Все знают, как пахнет зима или осень. Вот что именно смешивается в воздухе, чтоб где угодно – от Москвы до Нью-Йорка ты мог распахнуть окно, и даже слепым сказать – о! вот теперь весна?
— Я хочу, чтоб ты собралась и трезво, желательно по пунктам, перечислила, в чем твоя проблема. — Вертфоллен, я ваша жена, а не адъютант, вы уверены, что вы не путаете эти понятия? — Ну, видно, вы такая жена, что у меня секса с мозгом Хайнриха и то больше, чем с вами. — Если вы так же, извините, выносите ему мозг, пренесчастный Хайнрих. — Нора... Голова упорно не поднималась со спинки. — ...кончайте, пожалуйста, упражняться в грошовом остроумии. В чем ваша проблема?
— Я хочу, чтоб ты собралась и трезво, желательно по пунктам, перечислила, в чем твоя проблема. — Вертфоллен, я ваша жена, а не адъютант, вы уверены, что вы не путаете эти понятия? — Ну, видно, вы такая жена, что у меня секса с мозгом Хайнриха и то больше, чем с вами. — Если вы так же, извините, выносите ему мозг, пренесчастный Хайнрих. — Нора... Голова упорно не поднималась со спинки. — ...кончайте, пожалуйста, упражняться в грошовом остроумии. В чем ваша проблема?
Когда вы подошли ко мне на свадьбе, у меня было ощущение, что я падаю. Что я лечу в какую-то нору, или черную дыру, которой не будет дна. И всё так странно. Такое зазеркалье. Всё так страньше и страньше. И радостнее. Всё – свежо. Но страшно. С вами с первых секунд было страшно. До мурашек. Вот с вами я волновалась. После Альбертины, на следующий день мы поехали смотреть римские развалины, помните? Ты сказал, заедешь с утра, но не сказал во сколько. Я встала собираться в шесть. Я в жизни не пробовала столько причесок. И это так глупо! Это же развалины, я только выходя, поняла уже, что все равно буду в шляпе. Какой ты был красивый! Когда ты так прямо вбежал на стену, чуть покачнулся из-за поехавшего кирпича, и такой тоненький, легкий, твердый. Прямо скульптура. Древнеримское божество. Вакх. И это так страшно. Я помню, у меня было такое – «ах»! И взрыв… притяжения. И ужас. Не знаю, почему ужас. Просто. Как ты улыбаешься! Как ты улыбался тогда! Я так боялась тебе наскучить. Помню, я думала – я самое скучное существо на Земле. До того дня я никогда не задумывалась – скучна я, нет. А в твоем кабриолете, я думала: боже мой! Я же совсем не остроумна. Он скучает со мной!
Когда вы подошли ко мне на свадьбе, у меня было ощущение, что я падаю. Что я лечу в какую-то нору, или черную дыру, которой не будет дна. И всё так странно. Такое зазеркалье. Всё так страньше и страньше. И радостнее. Всё – свежо. Но страшно. С вами с первых секунд было страшно. До мурашек. Вот с вами я волновалась. После Альбертины, на следующий день мы поехали смотреть римские развалины, помните? Ты сказал, заедешь с утра, но не сказал во сколько. Я встала собираться в шесть. Я в жизни не пробовала столько причесок. И это так глупо! Это же развалины, я только выходя, поняла уже, что все равно буду в шляпе. Какой ты был красивый! Когда ты так прямо вбежал на стену, чуть покачнулся из-за поехавшего кирпича, и такой тоненький, легкий, твердый. Прямо скульптура. Древнеримское божество. Вакх. И это так страшно. Я помню, у меня было такое – «ах»! И взрыв… притяжения. И ужас. Не знаю, почему ужас. Просто. Как ты улыбаешься! Как ты улыбался тогда! Я так боялась тебе наскучить. Помню, я думала – я самое скучное существо на Земле. До того дня я никогда не задумывалась – скучна я, нет. А в твоем кабриолете, я думала: боже мой! Я же совсем не остроумна. Он скучает со мной!
— Элеонора фон Вертфоллен · книга
Главное сокровище на Земле – люди. Люди с мозгом, сердцем и честью, с наполненностью, а не болотным туманом в извилинах. Скромностью – для понимания места собственного. Каждый такой – будет сокровищем. Еще и потому, что не рождаются такие в природе. Ты берешь и вылепливаешь. Сокровище – то, что создано лично тобой.
Главное сокровище на Земле – люди. Люди с мозгом, сердцем и честью, с наполненностью, а не болотным туманом в извилинах. Скромностью – для понимания места собственного. Каждый такой – будет сокровищем. Еще и потому, что не рождаются такие в природе. Ты берешь и вылепливаешь. Сокровище – то, что создано лично тобой.
— Франц · книга
Если б жила, я б не правильной быть хотела, а… а вот живой. Я б не боялась признаться себе: этот человек за две встречи стал моим счастьем. Я живу встречами с ним, и без него мой мир – серость. Я б не боялась признаться тебе: вы гипнотизируете меня, господин барон, один ваш шепот выводит мои нервные окончания из строя. Я б не боялась спросить тебя там в Вероне – в чем дело? Я ясно вижу, ты не хочешь жениться, в чем дело? И могла бы то разрешить. Я б не боялась чувствовать всё, как живые чувствуют – ужас, боль, нежность, зависть.
Если б жила, я б не правильной быть хотела, а… а вот живой. Я б не боялась признаться себе: этот человек за две встречи стал моим счастьем. Я живу встречами с ним, и без него мой мир – серость. Я б не боялась признаться тебе: вы гипнотизируете меня, господин барон, один ваш шепот выводит мои нервные окончания из строя. Я б не боялась спросить тебя там в Вероне – в чем дело? Я ясно вижу, ты не хочешь жениться, в чем дело? И могла бы то разрешить. Я б не боялась чувствовать всё, как живые чувствуют – ужас, боль, нежность, зависть.
В воздухе висела несформулированная плотная масса из понимания, насколько люди пусты. Три крохотных слова, которые ничего не значат, если не прожиты. И вот именно – эти двуногие не проживают совсем ничего. Страусы не вкапываются головой в песок, и уж тем более не стучат ей о бетон в шоке, эти повадки страусам придумали люди. По образу и подобию своему.
В воздухе висела несформулированная плотная масса из понимания, насколько люди пусты. Три крохотных слова, которые ничего не значат, если не прожиты. И вот именно – эти двуногие не проживают совсем ничего. Страусы не вкапываются головой в песок, и уж тем более не стучат ей о бетон в шоке, эти повадки страусам придумали люди. По образу и подобию своему.
Вот за что я люблю историю – нет такого короля, чья жизнь бы тебя чему-нибудь не научила. Так, в моменты усталости послушаешь про битву при Азенкуре, например, и отпускает. Или вот – Ода Нобунага. Чингис Хан. Чингис Хан как-то особенно, знаешь, он ведь взял титул Рамзеса, Кира и Дария – потрясатель вселенной. Фантастическая жизнь – ни одного поражения. Он больше, чем Цезарь – veni, vidi, vici. И ведь из какой дыры мира вылез. Знаешь, Герберт, для Рамзеса с хеттами дело было не в том, чтобы взять Кадеш, а в том, чтобы стать Рамзесом. Только мне больше бы – Чингис Хан, который и то, и другое, и третье, и все сразу. Замечательный человек – он не принимал полупобед, полумер, всё и сразу – и не «дай, Сульдэ», но «взял я, потому что Великий Хан, повелитель бурь, потрясатель вселенной».
Вот за что я люблю историю – нет такого короля, чья жизнь бы тебя чему-нибудь не научила. Так, в моменты усталости послушаешь про битву при Азенкуре, например, и отпускает. Или вот – Ода Нобунага. Чингис Хан. Чингис Хан как-то особенно, знаешь, он ведь взял титул Рамзеса, Кира и Дария – потрясатель вселенной. Фантастическая жизнь – ни одного поражения. Он больше, чем Цезарь – veni, vidi, vici. И ведь из какой дыры мира вылез. Знаешь, Герберт, для Рамзеса с хеттами дело было не в том, чтобы взять Кадеш, а в том, чтобы стать Рамзесом. Только мне больше бы – Чингис Хан, который и то, и другое, и третье, и все сразу. Замечательный человек – он не принимал полупобед, полумер, всё и сразу – и не «дай, Сульдэ», но «взял я, потому что Великий Хан, повелитель бурь, потрясатель вселенной».
Что такое удавшаяся игра? Та, где ты выиграл? Та, где ты был хорош? Нет. Можно победить в тысячи шахматных, каких угодно турнирах и не почувствовать ничего. Ту игру дети запоминают, где вдруг – неважно через что – шахматы, догонялки, они смогли с кем-то обменяться теплом. Даже если для этого нужно сбиваться в стайки и ненавидеть соседнее сочленение людей. В детстве играют в бандитов и полицаев, потом в партизанов и СС. Или в биржу. Или в продажи. Но во что бы мы все ни играли, гол-то – не стать богаче, не переловить всех партизанов, не еще что-либо… гол – это отдать немного тепла.
Что такое удавшаяся игра? Та, где ты выиграл? Та, где ты был хорош? Нет. Можно победить в тысячи шахматных, каких угодно турнирах и не почувствовать ничего. Ту игру дети запоминают, где вдруг – неважно через что – шахматы, догонялки, они смогли с кем-то обменяться теплом. Даже если для этого нужно сбиваться в стайки и ненавидеть соседнее сочленение людей. В детстве играют в бандитов и полицаев, потом в партизанов и СС. Или в биржу. Или в продажи. Но во что бы мы все ни играли, гол-то – не стать богаче, не переловить всех партизанов, не еще что-либо… гол – это отдать немного тепла.
Если бы изумруды, раскаляясь, становились бы лавой, сияющей зеленью зеленей плюща, и вот это всё заливалось бы в бронхи, я б терял дыхание ровно так, как терял его в море за каким-то кирпичным домиком, просто стоя и наблюдая, как у тебя в зрачках развертывается история мироздания – и вся она – о безделушке, о мелочи, без которой скучает бог – о безделице – о любви.
Если бы изумруды, раскаляясь, становились бы лавой, сияющей зеленью зеленей плюща, и вот это всё заливалось бы в бронхи, я б терял дыхание ровно так, как терял его в море за каким-то кирпичным домиком, просто стоя и наблюдая, как у тебя в зрачках развертывается история мироздания – и вся она – о безделушке, о мелочи, без которой скучает бог – о безделице – о любви.
Интересный факт, никто еще не размышлял над различием ударов, а ведь как это важно. Пощечина, например, удивительная вещь. Не болезненна ведь, ну, если специально не постараться. Не болезненна, не опасна, и ничего лучше не запускает в людях механизм катарсиса. Если кулаком, ногой, в живот, ухо – как угодно – это уже нанесение увечий, боли, запугивание... пощечина – никогда не ради себя, ради того, кого бьешь, чтоб его отпустило – слезами прорвало и вычистило авгиевы конюшни его недо-сердца.
Интересный факт, никто еще не размышлял над различием ударов, а ведь как это важно. Пощечина, например, удивительная вещь. Не болезненна ведь, ну, если специально не постараться. Не болезненна, не опасна, и ничего лучше не запускает в людях механизм катарсиса. Если кулаком, ногой, в живот, ухо – как угодно – это уже нанесение увечий, боли, запугивание... пощечина – никогда не ради себя, ради того, кого бьешь, чтоб его отпустило – слезами прорвало и вычистило авгиевы конюшни его недо-сердца.
— Франц · книга