Подборка · 44 цитаты из книги

44 цитаты из книги «Ханна Бренчер. Если ты найдешь это письмо… Как я обрела смысл жизни, написав сотни писем незнакомым людям» для вдохновения

Собрали 44 цитаты из книги «Ханна Бренчер. Если ты найдешь это письмо… Как я обрела смысл жизни, написав сотни писем незнакомым людям» — те самые, которые расходятся на цитаты.

Другие размеры:10 15 20 25 30 40 42 43 45 46 50 все варианты

У меня есть друг, который говорит, что можно либо идти по жизни с полными горстями радости, либо выживать, скрипя зубами, ни разу не посмотрев на сокровища в своих руках. Наверное, мужественные люди задают себе такой вопрос: хочу ли я просто пережить эту неделю – или хочу на этой неделе стать частью чьей-то истории? Хочешь ли ты стать частью чьей-то истории на этой неделе?
У меня есть друг, который говорит, что можно либо идти по жизни с полными горстями радости, либо выживать, скрипя зубами, ни разу не посмотрев на сокровища в своих руках. Наверное, мужественные люди задают себе такой вопрос: хочу ли я просто пережить эту неделю – или хочу на этой неделе стать частью чьей-то истории? Хочешь ли ты стать частью чьей-то истории на этой неделе?
Они смеялись и разговаривали, а я никак не могла понять, почему мир до сих пор движется. Может быть, я этого не пойму никогда, – как мир может продолжать двигаться, когда человека, которого ты любишь, больше нет. Каким образом люди находят силы выбираться по утрам из постели или стоять в очереди в кассу. Брать на абонемент книги в библиотеке. Покупать фастфуд по дороге домой. Когда случается трагедия, кажется, что все должно остановиться, по крайней мере, на время.
Они смеялись и разговаривали, а я никак не могла понять, почему мир до сих пор движется. Может быть, я этого не пойму никогда, – как мир может продолжать двигаться, когда человека, которого ты любишь, больше нет. Каким образом люди находят силы выбираться по утрам из постели или стоять в очереди в кассу. Брать на абонемент книги в библиотеке. Покупать фастфуд по дороге домой. Когда случается трагедия, кажется, что все должно остановиться, по крайней мере, на время.
Я не знала, могу ли я любить этих людей, смотреть им в глаза и находить нечто общее между нами, но мы, все вместе, состояли в клубе «Никогда». В тайном клубе, в который я их записала – а они и не догадывались об этом. Клуб «Никогда» – это люди, которые попытались, потерпели неудачу и снова продолжают пытаться понять, как нужно нести слово «никогда», словно кувшин с водой. Это те из нас, кто пытается преодолеть горный хребет этого слова. Никогда не собраться снова вместе. Никогда не увидеть тебя. Никогда не иметь возможности сказать, как идет тебе синий цвет. Никогда – это такое красивое слово, и порой я жалею, что оно не означает что-нибудь другое, к примеру, «крапинки опавшего золота на подоконнике» вместо «нет, мы с тобой больше не будем видеться. И это больно».
Я не знала, могу ли я любить этих людей, смотреть им в глаза и находить нечто общее между нами, но мы, все вместе, состояли в клубе «Никогда». В тайном клубе, в который я их записала – а они и не догадывались об этом. Клуб «Никогда» – это люди, которые попытались, потерпели неудачу и снова продолжают пытаться понять, как нужно нести слово «никогда», словно кувшин с водой. Это те из нас, кто пытается преодолеть горный хребет этого слова. Никогда не собраться снова вместе. Никогда не увидеть тебя. Никогда не иметь возможности сказать, как идет тебе синий цвет. Никогда – это такое красивое слово, и порой я жалею, что оно не означает что-нибудь другое, к примеру, «крапинки опавшего золота на подоконнике» вместо «нет, мы с тобой больше не будем видеться. И это больно».
Догадываюсь, что я была дурочкой, если считала, что ничего никогда не изменится. Мы, вероятно, были наивны, думая, что морщины и растяжки до нас не доберутся, но мы не говорили о расстоянии, или об обязательствах, или о чеках на оплату аренды, когда друг до друга было рукой подать. Мы просто вели себя так, будто наш возраст – чуть за двадцать – был овеян тайной, и глотали горячий шоколад, не давая себе труда считать калории, и ходили ужинать в два часа ночи, зная, что, возможно, такое уже больше никогда не повторится. Невозможно положить эти мгновения в шкатулку. Невозможно удержать людей навсегда. Эти моменты случаются, а потом исчезают. Думаю, поэтому меня изначально так привлекла эта мысль – писать и оставлять письма. Все это, опять же, возвращается к присутствию. К тому, что ничто не вызывает такого удивительного чувства, как знание, что кто-то где-то думает о тебе. Даже если это всего лишь клочок почтовой бумаги, оставленный в поезде, чтобы его нашел незнакомец. В мире, который дергает тебя, требуя смотреть одновременно в тысячу разных сторон, приятно знать, что кто-то говорит: «Эй, я тебя вижу!»
Догадываюсь, что я была дурочкой, если считала, что ничего никогда не изменится. Мы, вероятно, были наивны, думая, что морщины и растяжки до нас не доберутся, но мы не говорили о расстоянии, или об обязательствах, или о чеках на оплату аренды, когда друг до друга было рукой подать. Мы просто вели себя так, будто наш возраст – чуть за двадцать – был овеян тайной, и глотали горячий шоколад, не давая себе труда считать калории, и ходили ужинать в два часа ночи, зная, что, возможно, такое уже больше никогда не повторится. Невозможно положить эти мгновения в шкатулку. Невозможно удержать людей навсегда. Эти моменты случаются, а потом исчезают. Думаю, поэтому меня изначально так привлекла эта мысль – писать и оставлять письма. Все это, опять же, возвращается к присутствию. К тому, что ничто не вызывает такого удивительного чувства, как знание, что кто-то где-то думает о тебе. Даже если это всего лишь клочок почтовой бумаги, оставленный в поезде, чтобы его нашел незнакомец. В мире, который дергает тебя, требуя смотреть одновременно в тысячу разных сторон, приятно знать, что кто-то говорит: «Эй, я тебя вижу!»
Я хотела быть важной персоной. Во мне была такая болезненная штука, которая жаждала признания, любви, обожания и преклонения за то, что было сделано моими собственными руками. Такое чувство может начинаться как маленькое и невинное, но со временем оставляет на сердце уродливые пятна. Топливо кончится. Планы скиснут. А ты быстро перегоришь, пытаясь построить храм для чувства собственной важности.
Я хотела быть важной персоной. Во мне была такая болезненная штука, которая жаждала признания, любви, обожания и преклонения за то, что было сделано моими собственными руками. Такое чувство может начинаться как маленькое и невинное, но со временем оставляет на сердце уродливые пятна. Топливо кончится. Планы скиснут. А ты быстро перегоришь, пытаясь построить храм для чувства собственной важности.
Думаю, главное – просто проявляться. Думаю, главное – выбирать людей, даже если выбрать их очень трудно. Главное – произносить слова, о невысказанности которых мы пожалеем, если не произнесем их как можно скорее. Отчаянно сражаться за людей, которые вызывают у нас чувство, будто из комнаты улетучился весь кислород. Думаю, главное – не забывать быть верным мелочам. Помнить, что любовь побеждает. Сколько бы мы ни пытались говорить, что что-то другое значит больше нее, любовь все равно побеждает. Мы по-прежнему хотим ее больше всего на свете. Она по-прежнему заставляет этот бренный мир вращаться. Как-то, каким-то образом она это делает.
Думаю, главное – просто проявляться. Думаю, главное – выбирать людей, даже если выбрать их очень трудно. Главное – произносить слова, о невысказанности которых мы пожалеем, если не произнесем их как можно скорее. Отчаянно сражаться за людей, которые вызывают у нас чувство, будто из комнаты улетучился весь кислород. Думаю, главное – не забывать быть верным мелочам. Помнить, что любовь побеждает. Сколько бы мы ни пытались говорить, что что-то другое значит больше нее, любовь все равно побеждает. Мы по-прежнему хотим ее больше всего на свете. Она по-прежнему заставляет этот бренный мир вращаться. Как-то, каким-то образом она это делает.
Но, может быть, именно для этого люди входят в твою жизнь – чтобы опрокинуть тебя и выплеснуть. Может быть, они врываются в твою жизнь только для того, чтобы сказать тебе, что их здесь не должно было быть. Что ты не можешь взять с собой их – и вообще никого, – куда бы ты ни направилась дальше. Может быть, не каждый человек, которого мы встречаем, – любовная история. Может быть, некоторые из этих людей – просто звонок будильника.
Но, может быть, именно для этого люди входят в твою жизнь – чтобы опрокинуть тебя и выплеснуть. Может быть, они врываются в твою жизнь только для того, чтобы сказать тебе, что их здесь не должно было быть. Что ты не можешь взять с собой их – и вообще никого, – куда бы ты ни направилась дальше. Может быть, не каждый человек, которого мы встречаем, – любовная история. Может быть, некоторые из этих людей – просто звонок будильника.
Единственный другой случай, когда я так же беспомощно лежала на полу, был летом между моим первым и вторым курсом в колледже. Я тогда не искала Бога. Я провела весь год, стараясь сыграть роль Бога в собственной жизни и сохранить четырехлетние отношения, вырвавшиеся из-под власти двух детей. Мы с моим бойфрендом наконец достигли той точки, в которой «прощай» означает то, что должно означать. Вдруг приходится вкладывать все свое существо в это слово, потому что обоих убивает идея заново собрать все разрозненные кусочки в единое целое. И поэтому «прощай» должно значить нечто большее, чем быстрый взмах руки и поцелуй, который поможет продержаться до завтра. «Прощай» должно значить, что ты забываешь вкус его гигиенического бальзама для губ. У меня и моей лучшей подруги случились такие расставания на одной и той же неделе. Внезапно у нас обеих от «мы» остались только «я». Мы не целовали на ночь своих любимых. Мы не ждали звонка в конце вечера, чтобы поговорить о том, как прошел день. Мы привыкали к факту, что нужна только доля секунды для того, чтобы из двух людей остался один.
Единственный другой случай, когда я так же беспомощно лежала на полу, был летом между моим первым и вторым курсом в колледже. Я тогда не искала Бога. Я провела весь год, стараясь сыграть роль Бога в собственной жизни и сохранить четырехлетние отношения, вырвавшиеся из-под власти двух детей. Мы с моим бойфрендом наконец достигли той точки, в которой «прощай» означает то, что должно означать. Вдруг приходится вкладывать все свое существо в это слово, потому что обоих убивает идея заново собрать все разрозненные кусочки в единое целое. И поэтому «прощай» должно значить нечто большее, чем быстрый взмах руки и поцелуй, который поможет продержаться до завтра. «Прощай» должно значить, что ты забываешь вкус его гигиенического бальзама для губ. У меня и моей лучшей подруги случились такие расставания на одной и той же неделе. Внезапно у нас обеих от «мы» остались только «я». Мы не целовали на ночь своих любимых. Мы не ждали звонка в конце вечера, чтобы поговорить о том, как прошел день. Мы привыкали к факту, что нужна только доля секунды для того, чтобы из двух людей остался один.
С семьей у него никогда не было особого контакта, как у звезд, которые слишком долго сияют поодиночке, не задумываясь, что вместе они могли бы образовывать созвездия. Друзей было мало. Он начинал понимать, что никогда ничего не изменит в этом мире, не оставит никакой памяти по себе. Он будет забыт. То был тайный, всепроникающий страх, что он умрет, как и жил, бесшумно.
С семьей у него никогда не было особого контакта, как у звезд, которые слишком долго сияют поодиночке, не задумываясь, что вместе они могли бы образовывать созвездия. Друзей было мало. Он начинал понимать, что никогда ничего не изменит в этом мире, не оставит никакой памяти по себе. Он будет забыт. То был тайный, всепроникающий страх, что он умрет, как и жил, бесшумно.
Всё случилось быстро, как срываешь пластырь, делая вид, что тебе не больно. Смерть — она такая: она может за сорок восемь часов научить тебя большему, чем ты узнаешь за всю свою жизнь.
Возможно, мы никогда не перестаем сводить всё, что делаем, говорим и во что верим, к этому единственному утверждению: я хочу быть частью чего-то.
Но нам больше не о чем было говорить. Я уже попросила его отпустить меня. Это было прощание. Поэтому я держалась, хотя хотелось кричать. Мне хотелось доползти назад в прошлое до той стартовой точки, с которой мы оба могли бы согласиться. Стартовая точка для него и меня была очевидна: некоторые вещи не следует даже начинать. Некоторым людям не следует звать друг друга по имени. Им не следует останавливаться, разговаривать и смеяться в пустых коридорах, где живет эхо. Неважно, насколько их дружба похожа на стихотворение или насколько они подходят друг другу, точно детали головоломки, – некоторым людям лучше оставаться на расстоянии того мимолетного взгляда, который никогда не приводит к знакомству.
Но нам больше не о чем было говорить. Я уже попросила его отпустить меня. Это было прощание. Поэтому я держалась, хотя хотелось кричать. Мне хотелось доползти назад в прошлое до той стартовой точки, с которой мы оба могли бы согласиться. Стартовая точка для него и меня была очевидна: некоторые вещи не следует даже начинать. Некоторым людям не следует звать друг друга по имени. Им не следует останавливаться, разговаривать и смеяться в пустых коридорах, где живет эхо. Неважно, насколько их дружба похожа на стихотворение или насколько они подходят друг другу, точно детали головоломки, – некоторым людям лучше оставаться на расстоянии того мимолетного взгляда, который никогда не приводит к знакомству.
Мне нравится представлять, что детали Нью-Йорка, рассыпанные перед тобой для ознакомления, это его способ сказать: «Эта штука, жизнь, которая у тебя есть, – подарок. Я не бетонный. На самом деле я – посадочная площадка для всех жизней, которых ты можешь коснуться».
Мне нравится представлять, что детали Нью-Йорка, рассыпанные перед тобой для ознакомления, это его способ сказать: «Эта штука, жизнь, которая у тебя есть, – подарок. Я не бетонный. На самом деле я – посадочная площадка для всех жизней, которых ты можешь коснуться».
В то время я сделала бы все что угодно, только бы прожить ради него хорошую историю. Историю, в конце которой он выбирает меня. Но вот она, история. Все ее подробности разворачивались вокруг меня. И она не имела ничего общего с избранностью или неизбранностью. Он не писал для меня писем. Он не бросал ради меня вызов одиночеству. И эту истину мне нужно было проглотить : люди не проживают твою жизнь за тебя; делать это предстоит тебе. Ты должна быть той, кто погружается достаточно глубоко и шепчет слова, которые люди не всегда могут сказать за тебя, – неважно, полностью ты в них веришь или нет: «Я выбираю тебя. Я выбираю тебя».
В то время я сделала бы все что угодно, только бы прожить ради него хорошую историю. Историю, в конце которой он выбирает меня. Но вот она, история. Все ее подробности разворачивались вокруг меня. И она не имела ничего общего с избранностью или неизбранностью. Он не писал для меня писем. Он не бросал ради меня вызов одиночеству. И эту истину мне нужно было проглотить : люди не проживают твою жизнь за тебя; делать это предстоит тебе. Ты должна быть той, кто погружается достаточно глубоко и шепчет слова, которые люди не всегда могут сказать за тебя, – неважно, полностью ты в них веришь или нет: «Я выбираю тебя. Я выбираю тебя».
Вот как она звучит: я боюсь, что жизнь пройдет мимо. Я боюсь упустить ту вещь, которую мы всегда так решительно расчленяем в серьезных разговорах и постах. Я боюсь внезапно осознать, что я пропустила стежки и швы этой жизни, что мне так отчаянно нужно было сшить лоскутное одеяло, а я ни разу не остановилась, чтобы научиться делать прочный шов. Этот страх – лишь кульминация мелких страхов. О том, что я не стану той, кем всегда хотела быть. Что я забуду перезвонить, когда это надо сделать. Что я буду упускать вещи – большие и малые, – которые заставляют других людей замирать на месте и говорить: «Это абсолютно все изменило. Это сделало все стоящим». Я хочу такого. Того, что сделает все бесспорно и необъяснимо стоящим.
Вот как она звучит: я боюсь, что жизнь пройдет мимо. Я боюсь упустить ту вещь, которую мы всегда так решительно расчленяем в серьезных разговорах и постах. Я боюсь внезапно осознать, что я пропустила стежки и швы этой жизни, что мне так отчаянно нужно было сшить лоскутное одеяло, а я ни разу не остановилась, чтобы научиться делать прочный шов. Этот страх – лишь кульминация мелких страхов. О том, что я не стану той, кем всегда хотела быть. Что я забуду перезвонить, когда это надо сделать. Что я буду упускать вещи – большие и малые, – которые заставляют других людей замирать на месте и говорить: «Это абсолютно все изменило. Это сделало все стоящим». Я хочу такого. Того, что сделает все бесспорно и необъяснимо стоящим.
Тому, кто найдет это письмо. Я лелею надежду в один прекрасный день пасть жертвой автокатастрофы романтической любви. Безумие – признаваться в этом незнакомому человеку, но я хочу всего и сразу. Я хочу страсти – быстрой, и преданности – постепенной. Я хочу, чтобы в этом были стойкость и красота. Я верю, что в один прекрасный день отдам свое сердце – как зачитанную библиотечную книгу – человеку, который решит вырвать страницу с датой возврата и никогда меня не отпустит. Но до того как я найду такую любовь, я должна выйти в мир и посмотреть, что кроется за этой моей первой любовью – городом Нью-Йорком.
Тому, кто найдет это письмо. Я лелею надежду в один прекрасный день пасть жертвой автокатастрофы романтической любви. Безумие – признаваться в этом незнакомому человеку, но я хочу всего и сразу. Я хочу страсти – быстрой, и преданности – постепенной. Я хочу, чтобы в этом были стойкость и красота. Я верю, что в один прекрасный день отдам свое сердце – как зачитанную библиотечную книгу – человеку, который решит вырвать страницу с датой возврата и никогда меня не отпустит. Но до того как я найду такую любовь, я должна выйти в мир и посмотреть, что кроется за этой моей первой любовью – городом Нью-Йорком.
Пока мы с ней сидели в кафе и она рассказывала мне о капучино, я задумалась, почему мне всегда везет на знакомства с людьми как раз в тот момент, когда они собираются сняться с якоря и отправиться куда-то в другое место. Вот ведь вопрос! Честно говоря, я уже почти перестала им задаваться. Почему наше время всегда истекает? Почему именно тогда, когда ты думаешь, что тебе нужен человек, который сделает нечто по-настоящему безумное, к примеру, почти полностью дополнит тебя, он говорит тебе, что у него в кармане билет на самолет? Он уезжает. Но именно такие люди, как Либби, заставляют меня думать, что, даже если у человека осталось всего двадцать четыре часа до самолета или поезда, все равно следует рискнуть и попытаться узнать его поближе. Такие люди многому тебя научат. И когда эта штука внутри них начинает вопить: «беги, беги, беги» – нет никаких вариантов, кроме как отпустить их. Я пока еще не видела ни одного человека, который вышел бы в мир – участвуя в поисках всем сердцем – и не вернулся более знающим, чем сам себя считал. Вот что я думаю о тех людях, которые появляются в нашей жизни с билетами на самолет: приходится их отпускать. Пусть посмотрят, что есть там – «где-то там».
Пока мы с ней сидели в кафе и она рассказывала мне о капучино, я задумалась, почему мне всегда везет на знакомства с людьми как раз в тот момент, когда они собираются сняться с якоря и отправиться куда-то в другое место. Вот ведь вопрос! Честно говоря, я уже почти перестала им задаваться. Почему наше время всегда истекает? Почему именно тогда, когда ты думаешь, что тебе нужен человек, который сделает нечто по-настоящему безумное, к примеру, почти полностью дополнит тебя, он говорит тебе, что у него в кармане билет на самолет? Он уезжает. Но именно такие люди, как Либби, заставляют меня думать, что, даже если у человека осталось всего двадцать четыре часа до самолета или поезда, все равно следует рискнуть и попытаться узнать его поближе. Такие люди многому тебя научат. И когда эта штука внутри них начинает вопить: «беги, беги, беги» – нет никаких вариантов, кроме как отпустить их. Я пока еще не видела ни одного человека, который вышел бы в мир – участвуя в поисках всем сердцем – и не вернулся более знающим, чем сам себя считал. Вот что я думаю о тех людях, которые появляются в нашей жизни с билетами на самолет: приходится их отпускать. Пусть посмотрят, что есть там – «где-то там».
Дорогой ты! Прошу прощения! Я тебя разочаровала. Увы! Все мои старания выложить любовь на эту страницу будут неискренними, натянутыми и не задержатся в памяти. Мне жаль. Ты должен знать, что я – обычная девушка. У меня дрожат коленки. У меня вьются волосы. Я до сих пор содрогаюсь, когда кто-нибудь говорит «прощай», и я понимаю, что это всерьез. Я – романтик самого худшего толка и уже перестала за это извиняться. Зато я извиняюсь почти за все остальное. За то, что стою в очереди за вещами, которые принадлежат мне. За то, что хочу вещей, которые, как мне кажется, мне не следовало бы иметь. Я говорю «простите» как минимум пятнадцать раз на дню и жалею о том, что не знаю, за какую ниточку внутри себя потянуть и наконец-то – наконец-то! – прекратить извиняться. Кстати, тебе следует знать, что я теряю веру в себя еще до завтрака. И теряю носки. Много носков. Раз – и нет. Пуфф! Так что, пожалуйста, не думай, что я могу дать тебе что-то такое, чего ты не можешь дать себе сам. Я и сама-то не слишком хорошо во всем разбираюсь. Иди и живи своей жизнью. А я останусь здесь и буду болеть за тебя в фоновом режиме. С любовью, Я.
Дорогой ты! Прошу прощения! Я тебя разочаровала. Увы! Все мои старания выложить любовь на эту страницу будут неискренними, натянутыми и не задержатся в памяти. Мне жаль. Ты должен знать, что я – обычная девушка. У меня дрожат коленки. У меня вьются волосы. Я до сих пор содрогаюсь, когда кто-нибудь говорит «прощай», и я понимаю, что это всерьез. Я – романтик самого худшего толка и уже перестала за это извиняться. Зато я извиняюсь почти за все остальное. За то, что стою в очереди за вещами, которые принадлежат мне. За то, что хочу вещей, которые, как мне кажется, мне не следовало бы иметь. Я говорю «простите» как минимум пятнадцать раз на дню и жалею о том, что не знаю, за какую ниточку внутри себя потянуть и наконец-то – наконец-то! – прекратить извиняться. Кстати, тебе следует знать, что я теряю веру в себя еще до завтрака. И теряю носки. Много носков. Раз – и нет. Пуфф! Так что, пожалуйста, не думай, что я могу дать тебе что-то такое, чего ты не можешь дать себе сам. Я и сама-то не слишком хорошо во всем разбираюсь. Иди и живи своей жизнью. А я останусь здесь и буду болеть за тебя в фоновом режиме. С любовью, Я.
Стоя на светофоре и собираясь пересечь Гранд Конкурс, чтобы добраться до универсального магазина, я думала о Райане. Не знаю, что именно заставило мысли о нем вернуться с такой силой, когда я увидела, как на другой стороне перекрестка появился сияющий улыбкой человек. Так бывает. Идешь себе по какой-нибудь людной улице – и видишь что-то незначительное и малозаметное, к примеру, продуктовый фургон. Или распахивается окно, и из него доносится знакомая песня. Одна из таких мелочей спускает память с поводка, и ты вспоминаешь лицо человека или какой-нибудь разговор. Воспоминания умеют быть этакими жестокими маленькими тиранами. В последние несколько месяцев было столько моментов, когда мне хотелось позвонить ему или послать простое сообщение. Рассказать ему, чем я занимаюсь, и услышать от него еще один, последний раз, что он гордится мной. Вероятно, мне даже не нужно было, чтобы на другом конце линии оказался именно он, я просто хотела потянуться к кому-то и сказать: Вот чем я занималась в этом году. Я стараюсь. Я стараюсь ради тебя. Вернувшись в офис, я вытащила телефон и прокрутила список контактов в поисках его имени. Раскрыла блокнот, выписала его номер на листок, а потом молча удалила контакт. И сообщения. Вообще всё. Вырвала листок из блокнота и сложила вчетверо. Я могла бы его выбросить, но вместо этого засунула глубоко в карман своей толстовки. Когда толстовка с желтыми спиралями отправится в стиральную машину, это станет прощанием. Моющие средства, вода и сушка – боги стирального порошка порвут его на части, и дело будет сделано. Эти семь цифр, набросанные толстым фломастером, лишь снова втянули бы меня в то, от чего мне предназначено было освободиться.
Стоя на светофоре и собираясь пересечь Гранд Конкурс, чтобы добраться до универсального магазина, я думала о Райане. Не знаю, что именно заставило мысли о нем вернуться с такой силой, когда я увидела, как на другой стороне перекрестка появился сияющий улыбкой человек. Так бывает. Идешь себе по какой-нибудь людной улице – и видишь что-то незначительное и малозаметное, к примеру, продуктовый фургон. Или распахивается окно, и из него доносится знакомая песня. Одна из таких мелочей спускает память с поводка, и ты вспоминаешь лицо человека или какой-нибудь разговор. Воспоминания умеют быть этакими жестокими маленькими тиранами. В последние несколько месяцев было столько моментов, когда мне хотелось позвонить ему или послать простое сообщение. Рассказать ему, чем я занимаюсь, и услышать от него еще один, последний раз, что он гордится мной. Вероятно, мне даже не нужно было, чтобы на другом конце линии оказался именно он, я просто хотела потянуться к кому-то и сказать: Вот чем я занималась в этом году. Я стараюсь. Я стараюсь ради тебя. Вернувшись в офис, я вытащила телефон и прокрутила список контактов в поисках его имени. Раскрыла блокнот, выписала его номер на листок, а потом молча удалила контакт. И сообщения. Вообще всё. Вырвала листок из блокнота и сложила вчетверо. Я могла бы его выбросить, но вместо этого засунула глубоко в карман своей толстовки. Когда толстовка с желтыми спиралями отправится в стиральную машину, это станет прощанием. Моющие средства, вода и сушка – боги стирального порошка порвут его на части, и дело будет сделано. Эти семь цифр, набросанные толстым фломастером, лишь снова втянули бы меня в то, от чего мне предназначено было освободиться.
Тоска по человеку — это только самое начало скорби.

20 из 44