307 коротких цитат из книги «Леонид Шебаршин. КГБ шутит. Афоризмы от начальника советской разведки и его сына»

Ниже 307 цитат из книги «Леонид Шебаршин. КГБ шутит. Афоризмы от начальника советской разведки и его сына»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Не так уж страшно, если власть врет сознательно. Хуже, если ей недоступна правда.

   Не так уж страшно, если власть врет сознательно. Хуже, если ей недоступна правда.
2. «

   Интеллигент — образованный человек, имеющий склонность к мечтательности и питающий отвращение к труду. В России интеллигентом может стать каждый.

   Интеллигент — образованный человек, имеющий склонность к мечтательности и питающий отвращение к труду. В России интеллигентом может стать каждый.
3. «

   Нет ни прошлого, ни будущего. Есть монотонно повторяющееся настоящее.

   Нет ни прошлого, ни будущего. Есть монотонно повторяющееся настоящее.
4. «

   В нашей действительности невозможно допустить, что принципом отношений с подчиненными, равными себе, начальниками, со всем окружающим человеческим миром может быть честность. За этим видится самый изощренный подвох.

   В нашей действительности невозможно допустить, что принципом отношений с подчиненными, равными себе, начальниками, со всем окружающим человеческим миром может быть честность. За этим видится самый изощренный подвох.
5. «

   Нельзя сказать, что годы уносят здоровье. Они всего лишь добавляют болезней.

   Нельзя сказать, что годы уносят здоровье. Они всего лишь добавляют болезней.
6. «

   Всю жизнь берег себя для чего-то большого. Дожил до обширного инфаркта.

   Всю жизнь берег себя для чего-то большого. Дожил до обширного инфаркта.
7. «

   На заседании блока «Демократическое ехидство» председатель обратился к собравшимся со словами «Воображаемые товарищи!»...

   На заседании блока «Демократическое ехидство» председатель обратился к собравшимся со словами «Воображаемые товарищи!»...
8. «

   Занимая место под солнцем, ты загораживаешь кому-то свет.

   Занимая место под солнцем, ты загораживаешь кому-то свет.
9. «

   Желающих побывать там было бы много больше, если бы была надежда вернуться.

   Желающих побывать там было бы много больше, если бы была надежда вернуться.
10. «

    Телевидение — кривое зеркало, в котором кажутся приятными кривые рожи.

    Телевидение — кривое зеркало, в котором кажутся приятными кривые рожи.
11. «

    Власть укоряет журналистов не за то, что они врут, а за то, что пишут не ту правду.

    Власть укоряет журналистов не за то, что они врут, а за то, что пишут не ту правду.
12. «

    Жизнь бьет ключом. Но все не тех, кого надо бы.

    Жизнь бьет ключом. Но все не тех, кого надо бы.
13. «

    Изредка я ухожу в себя. Но там так пусто и нечего делать, что приходится быстро возвращаться.

    Изредка я ухожу в себя. Но там так пусто и нечего делать, что приходится быстро возвращаться.
14. «

    Нужны были еще годы, чтобы понять незавидную участь и специфическую направленность талантов вершителей наших судеб: они умели выживать и держаться за власть в жестокой борьбе. Это не тот дар, который может очаровать разумного человека.

    Нужны были еще годы, чтобы понять незавидную участь и специфическую направленность талантов вершителей наших судеб: они умели выживать и держаться за власть в жестокой борьбе. Это не тот дар, который может очаровать разумного человека.
15. «

    Надо жить. Со всеми вытекающими последствиями.

    Надо жить. Со всеми вытекающими последствиями.
16. «

    Напишет ли кто-либо когда-нибудь историю вселенской лжи не для того, чтобы разоблачить, но понять ее глубинные истоки?

    Напишет ли кто-либо когда-нибудь историю вселенской лжи не для того, чтобы разоблачить, но понять ее глубинные истоки?
17. «

    За окном темно и, видимо, холодно. Синевато отсвечивают окна — москвичи впитывают очередную порцию телевизионного дурмана. Кто-то смотрит картинки из богатой жизни про любовь, кто-то, затаив дыхание, переживает вместе с американским героем, уничтожившим десяток американских же негодяев, кто-то с доверием взирает на вдохновенно врущего аналитика,. Телевидение — ум, честь и совесть нашей эпохи! Хороша эпоха.

    За окном темно и, видимо, холодно. Синевато отсвечивают окна — москвичи впитывают очередную порцию телевизионного дурмана. Кто-то смотрит картинки из богатой жизни про любовь, кто-то, затаив дыхание, переживает вместе с американским героем, уничтожившим десяток американских же негодяев, кто-то с доверием взирает на вдохновенно врущего аналитика,. Телевидение — ум, честь и совесть нашей эпохи! Хороша эпоха.
18. «

    «Политика — грязное дело», — с удовольствием твердят российские политики, как бы давая сами себе отпущение грехов.

    «Политика — грязное дело», — с удовольствием твердят российские политики, как бы давая сами себе отпущение грехов.
19. «

    На выборах сейчас надо подсчитывать не голоса, а вопли.

    На выборах сейчас надо подсчитывать не голоса, а вопли.
20. «

    Начиная с семилетнего возраста Генерал безудержно и жадно читал, брал книги в библиотеках, занимал у приятелей, покупал, поглощал сотни, тысячи страниц на русском и английском языках, читал на фарси, урду и французском. Позже, когда энтузиазм ослаб, он шутил: «Я знаю пять языков, но мне нечего сказать ни на одном из них». В шутке, как всегда, была доля правды. Книги учили, развлекали, сердили, погружали в раздумье, но во всем их разноязыком множестве не было внятного слова о главном — о смысле жизни. Только гении, подобные Екклесиасту, Пушкину и Толстому, приближались к этому главному, но и они то ли не могли, то ли боялись сказать, зачем живет человек. От книг остались в памяти обрывки чужих мыслей, цитаты без принадлежности, недоверие к ученой мудрости, осознание ограниченности любого знания и необъятности непознанного.

    Начиная с семилетнего возраста Генерал безудержно и жадно читал, брал книги в библиотеках, занимал у приятелей, покупал, поглощал сотни, тысячи страниц на русском и английском языках, читал на фарси, урду и французском. Позже, когда энтузиазм ослаб, он шутил: «Я знаю пять языков, но мне нечего сказать ни на одном из них». В шутке, как всегда, была доля правды. Книги учили, развлекали, сердили, погружали в раздумье, но во всем их разноязыком множестве не было внятного слова о главном — о смысле жизни. Только гении, подобные Екклесиасту, Пушкину и Толстому, приближались к этому главному, но и они то ли не могли, то ли боялись сказать, зачем живет человек. От книг остались в памяти обрывки чужих мыслей, цитаты без принадлежности, недоверие к ученой мудрости, осознание ограниченности любого знания и необъятности непознанного.