Подборка из книги: 69 цитат — «Леонид Шебаршин. КГБ шутит. Афоризмы от начальника советской разведки и его сына»

Ниже 69 цитат из книги «Леонид Шебаршин. КГБ шутит. Афоризмы от начальника советской разведки и его сына»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Ошибки прошлого — строительный материал политики настоящего.

   Ошибки прошлого — строительный материал политики настоящего.
2. «

   ...умер своей смертью... А можно ли умереть чужой?

   ...умер своей смертью... А можно ли умереть чужой?
3. «

   Амбиции проходят, зависть остается.

   Амбиции проходят, зависть остается.
4. «

   Власть хочет отдаться, да некому.

   Власть хочет отдаться, да некому.
5. «

   Нам всегда достанет сил перенести чужое несчастье.

   Нам всегда достанет сил перенести чужое несчастье.
6. «

   К старости ума не прибавляется, но его и требуется меньше. Невостребованный ум называется мудростью.

   К старости ума не прибавляется, но его и требуется меньше. Невостребованный ум называется мудростью.
7. «

   Женщина, похожая на лошадь, может быть столь же красивой, как лошадь, напоминающая женщину.

   Женщина, похожая на лошадь, может быть столь же красивой, как лошадь, напоминающая женщину.
8. «

   Старость — это возраст, когда ноги изнашиваются быстрее, чем башмаки.

   Старость — это возраст, когда ноги изнашиваются быстрее, чем башмаки.
9. «

   Помни о смерти. Жизнь напомнит о себе сама.

   Помни о смерти. Жизнь напомнит о себе сама.
10. «

    Русские гордятся своими недостатками и не понимают, почему иностранцы не разделяют этой гордости.

    Русские гордятся своими недостатками и не понимают, почему иностранцы не разделяют этой гордости.
11. «

    Снежная белизна, тишина, одиночество, завывание огня в печке навевали, тем не менее, мысли о вечности, о ее ничтожной, непостижимой в своей малости частичке, какой является любая жизнь. Десять, сто, сто тысяч лет — это ничтожно малая, исчезающая частица равнодушной всепоглощающей вечности. <...> Он вспоминал сожженные солнцем пустыни, пальмы на каменистых солончаках, изумрудные волны Индийского океана, сияющие нездешним светом вершины Гималаев и приходил к горестному заключению, что все они лишь свидетели и жертвы вечности. Раньше об этом не думалось. Время было четко разделено на месяцы, недели, дни, часы, минуты. Время не имело отношения ни к вечности, ни к смыслу жизни. Оно служило лишь для измерения человеческих дел, было рамкой, куда торопливо вставлялась одна, другая, третья картинка. Теперь время мстило, нависало угрожающей беспредельной громадой — снежно-белой, непроницаемой и беззвучной. Генерал пытался убежать от него в безопасное, уже прожитое прошлое, расчерченное годами, месяцами, днями.

    Снежная белизна, тишина, одиночество, завывание огня в печке навевали, тем не менее, мысли о вечности, о ее ничтожной, непостижимой в своей малости частичке, какой является любая жизнь. Десять, сто, сто тысяч лет — это ничтожно малая, исчезающая частица равнодушной всепоглощающей вечности. <...> Он вспоминал сожженные солнцем пустыни, пальмы на каменистых солончаках, изумрудные волны Индийского океана, сияющие нездешним светом вершины Гималаев и приходил к горестному заключению, что все они лишь свидетели и жертвы вечности. Раньше об этом не думалось. Время было четко разделено на месяцы, недели, дни, часы, минуты. Время не имело отношения ни к вечности, ни к смыслу жизни. Оно служило лишь для измерения человеческих дел, было рамкой, куда торопливо вставлялась одна, другая, третья картинка. Теперь время мстило, нависало угрожающей беспредельной громадой — снежно-белой, непроницаемой и беззвучной. Генерал пытался убежать от него в безопасное, уже прожитое прошлое, расчерченное годами, месяцами, днями.
12. «

    Те политики, которые не меняют своих взглядов, выбрасываются на свалку вместе со взглядами.

    Те политики, которые не меняют своих взглядов, выбрасываются на свалку вместе со взглядами.
13. «

    Жизнь была слегка омраченной постоянным ожиданием удара в спину. А так, нормальная была бы жизнь.

    Жизнь была слегка омраченной постоянным ожиданием удара в спину. А так, нормальная была бы жизнь.
14. «

    Все больше вокруг приятных лиц и все меньше желания их видеть. Годы!

    Все больше вокруг приятных лиц и все меньше желания их видеть. Годы!
15. «

    Ничтожные частицы времени, именуемые годами. Опилки вечности.

    Ничтожные частицы времени, именуемые годами. Опилки вечности.
16. «

    Жить надоело, но другие варианты еще хуже.

    Жить надоело, но другие варианты еще хуже.
17. «

    Интеллигент — образованный человек, имеющий склонность к мечтательности и питающий отвращение к труду. В России интеллигентом может стать каждый.

    Интеллигент — образованный человек, имеющий склонность к мечтательности и питающий отвращение к труду. В России интеллигентом может стать каждый.
18. «

    Власть потеряла голову, а оппозиция ее не нашла.

    Власть потеряла голову, а оппозиция ее не нашла.
19. «

    Многие любят разговаривать с собаками: они смотрят на говорящего все-понимающими сочувствующими глазами, не перебивают, не задают вопросов и не рассказывают о своих болячках.

    Многие любят разговаривать с собаками: они смотрят на говорящего все-понимающими сочувствующими глазами, не перебивают, не задают вопросов и не рассказывают о своих болячках.
20. «

    У книг своя судьба, и редкая заканчивает свою жизнь на той полке, куда ее впервые поставила рука хозяина — новенькую, в свежем переплете, пахнущую бумагой, типографской краской и клейстером. Старые книги рассказывали о прежней жизни, о своих авторах и редко-редко — карандашной пометкой на полях, знаком вопроса или восклицанием, чертой или галочкой — напоминали о былых читателях. Книги, как и люди, переживали войны и революции, подвергались гонениям и репрессиям, покидали родные края, пропадали без вести на чужбине или же, попав каким-то чудом в руки соотечественника, через десятки лет возвращались домой.

    У книг своя судьба, и редкая заканчивает свою жизнь на той полке, куда ее впервые поставила рука хозяина — новенькую, в свежем переплете, пахнущую бумагой, типографской краской и клейстером. Старые книги рассказывали о прежней жизни, о своих авторах и редко-редко — карандашной пометкой на полях, знаком вопроса или восклицанием, чертой или галочкой — напоминали о былых читателях. Книги, как и люди, переживали войны и революции, подвергались гонениям и репрессиям, покидали родные края, пропадали без вести на чужбине или же, попав каким-то чудом в руки соотечественника, через десятки лет возвращались домой.