37 цитат из книги «Николай Эрдман. Самоубийца» — читать онлайн

Ниже 37 цитат из книги «Николай Эрдман. Самоубийца»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Потому что я знаю, как ты ее хочешь намазывать. Ты ее со вступительным словом мне хочешь намазывать. Ты сначала всю душу мою на такое дерьмо израсходуешь, а потом уже станешь намазывать.

   Потому что я знаю, как ты ее хочешь намазывать. Ты ее со вступительным словом мне хочешь намазывать. Ты сначала всю душу мою на такое дерьмо израсходуешь, а потом уже станешь намазывать.

   — Подсекальников Семен Семенович · книга
2. «

   — <...> Товарищи, я хочу есть. Но больше, чем есть, я хочу жить. — Но позвольте... как жить? — Как угодно, но жить. Когда курице отрубают голову, она бегает по двору с отрубленной головой, пусть как курица, пусть с отрубленной головой, только жить. Товарищи, я не хочу умирать: ни за вас, ни за них, ни за класс, ни за человечество, ни за Марию Лукьяновну. В жизни вы можете быть мне родными, любимыми, близкими. Даже самыми близкими. Но перед лицом смерти что же может быть ближе, любимей, родней своей руки, своей ноги, своего живота.

   — <...> Товарищи, я хочу есть. Но больше, чем есть, я хочу жить. — Но позвольте... как жить? — Как угодно, но жить. Когда курице отрубают голову, она бегает по двору с отрубленной головой, пусть как курица, пусть с отрубленной головой, только жить. Товарищи, я не хочу умирать: ни за вас, ни за них, ни за класс, ни за человечество, ни за Марию Лукьяновну. В жизни вы можете быть мне родными, любимыми, близкими. Даже самыми близкими. Но перед лицом смерти что же может быть ближе, любимей, родней своей руки, своей ноги, своего живота.

   — Аристарх Доминикович · книга
3. «

   Смерть сама по себе не имеет значения. Заражает не смерть, а причина смерти, а причину мы можем любую выдумать.

   Смерть сама по себе не имеет значения. Заражает не смерть, а причина смерти, а причину мы можем любую выдумать.

   — Виктор Викторович · книга
4. «

   Что хочешь пей, как хочешь сквернословь, Он заплатил за всех назначенную цену. Вся жизнь его была похожа на любовь, А наша жизнь теперь похожа на измену. Как было радостно, как было хорошо Лежать в траве и лазить по сугробам. Но с этих пор, куда бы я ни шел, Мне кажется, что я иду за гробом. Где нет пути – там смерть прекрасный путь. Бывают дни, когда он виден многим. Но сколько тысяч вздумало свернуть С своей единственной и правильной дороги. Он не свернул, тому порукой кровь. Он заплатил за всех назначенную цену. Вся жизнь его была похожа на любовь, А наша жизнь похожа на измену.

   Что хочешь пей, как хочешь сквернословь, Он заплатил за всех назначенную цену. Вся жизнь его была похожа на любовь, А наша жизнь теперь похожа на измену. Как было радостно, как было хорошо Лежать в траве и лазить по сугробам. Но с этих пор, куда бы я ни шел, Мне кажется, что я иду за гробом. Где нет пути – там смерть прекрасный путь. Бывают дни, когда он виден многим. Но сколько тысяч вздумало свернуть С своей единственной и правильной дороги. Он не свернул, тому порукой кровь. Он заплатил за всех назначенную цену. Вся жизнь его была похожа на любовь, А наша жизнь похожа на измену.

   — Виктор Викторович · книга
5. «

   Олег, я признаюсь тебе: моя мама была цыганкой. Ее тело лишало ума, как гром. С пятнадцати лет я стала вылитой матерью. Помню, в Тифлисе я поехала на извозчике покупать себе туфли, и что же ты думаешь, при­казчик сапожного магазина не сумел совладать с собой и так укусил меня за ногу, что меня увезли в больницу. С тех пор я ненавижу мужчин. Потом меня полюбил иностранец. Он хотел одевать меня во все заграничное, но я говорила: «Нет!» Тогда меня стал обожать коммунист. Мой бог, как он меня обожал. Он сажал меня на колени и говорил: «Капочка, я открою перед тобой весь мир, едем в Иркутск». Но я говорила: «Нет!» И он проклял меня и вышел из партии. Потом меня захотел один летчик. Но я рассмеялась ему в лицо. Тогда он поднялся над городом и плакал на воздухе, пока не разбился. И вот теперь Подсекальников. Женщины падали перед ним как мухи, Раиса грызла от страсти стаканы и дежурила возле его дверей, но он хотел только меня. Он хотел мое тело, он хотел меня всю, но я говорила: «Нет!» Вдруг – трах, и юноши не стало. С тех пор я возненавидела свое тело, оно пугает меня, я не могу оставаться с ним. Олег, возьмите его себе!

   Олег, я признаюсь тебе: моя мама была цыганкой. Ее тело лишало ума, как гром. С пятнадцати лет я стала вылитой матерью. Помню, в Тифлисе я поехала на извозчике покупать себе туфли, и что же ты думаешь, при­казчик сапожного магазина не сумел совладать с собой и так укусил меня за ногу, что меня увезли в больницу. С тех пор я ненавижу мужчин. Потом меня полюбил иностранец. Он хотел одевать меня во все заграничное, но я говорила: «Нет!» Тогда меня стал обожать коммунист. Мой бог, как он меня обожал. Он сажал меня на колени и говорил: «Капочка, я открою перед тобой весь мир, едем в Иркутск». Но я говорила: «Нет!» И он проклял меня и вышел из партии. Потом меня захотел один летчик. Но я рассмеялась ему в лицо. Тогда он поднялся над городом и плакал на воздухе, пока не разбился. И вот теперь Подсекальников. Женщины падали перед ним как мухи, Раиса грызла от страсти стаканы и дежурила возле его дверей, но он хотел только меня. Он хотел мое тело, он хотел меня всю, но я говорила: «Нет!» Вдруг – трах, и юноши не стало. С тех пор я возненавидела свое тело, оно пугает меня, я не могу оставаться с ним. Олег, возьмите его себе!

   — Клеопатра Максимовна · книга
6. «

   Отец Елпидий. Плачьте, плачьте, вдова Подсекальникова. Обнимите детей своих и взывайте с рыданием: «Где ваш папочка? Нету папочки. Нету папочки и не будет». Александр Петрович. И не было. Отец Елпидий. Чего? Александр Петрович. Папочки не было, я говорю. Отец Елпидий. Почему? Александр Петрович. Потому что деточек не было. Отец Елпидий. Не было. Вот так фунт! Ничего не поделаешь— промахнулся. Нету папочки, значит, и не было. Плачьте, плачьте, вдова Подсекальникова... Аристарх Доминикович. Лучше после об этом, отец Елпидий. Дайте я. Дорогая Мария Лукьяновна, разрешите мне обратиться к вам с маленькой просьбой от имени русской интеллигенции. Муж ваш умер, но труп его полон жизни, он живет среди нас, как общественный факт. Давайте же вместе поддерживать эту жизнь. Я кончил. А теперь, Генриетта Степановна, приступите, пожалуйста, к вашим обязанностям. Модистка. Пардон, мадам. Мадам интересуется обыкновенной соломкой или рисовой, или, может быть, мадам интересуется фетром? Вот опять же вполне элегантная шляпа для похорон. Мария Лукьяновна. Ничего мне не нужно... зачем это... боже мой... Маргарита Ивановна. Вы напрасно, Мария Лукьяновна, так относитесь, погребение будет довольно шикарное, для чего же вам выглядеть хуже всех. Серафима Ильинична. Да откуда шикарное, Маргарита Ивановна? На какие шиши нам его хоронить? Александр Петрович. Вы об этом не думайте, Серафима Ильинична. От преданья земле до пошивки траура — все шиши эти люди берут на себя.

   Отец Елпидий. Плачьте, плачьте, вдова Подсекальникова. Обнимите детей своих и взывайте с рыданием: «Где ваш папочка? Нету папочки. Нету папочки и не будет». Александр Петрович. И не было. Отец Елпидий. Чего? Александр Петрович. Папочки не было, я говорю. Отец Елпидий. Почему? Александр Петрович. Потому что деточек не было. Отец Елпидий. Не было. Вот так фунт! Ничего не поделаешь— промахнулся. Нету папочки, значит, и не было. Плачьте, плачьте, вдова Подсекальникова... Аристарх Доминикович. Лучше после об этом, отец Елпидий. Дайте я. Дорогая Мария Лукьяновна, разрешите мне обратиться к вам с маленькой просьбой от имени русской интеллигенции. Муж ваш умер, но труп его полон жизни, он живет среди нас, как общественный факт. Давайте же вместе поддерживать эту жизнь. Я кончил. А теперь, Генриетта Степановна, приступите, пожалуйста, к вашим обязанностям. Модистка. Пардон, мадам. Мадам интересуется обыкновенной соломкой или рисовой, или, может быть, мадам интересуется фетром? Вот опять же вполне элегантная шляпа для похорон. Мария Лукьяновна. Ничего мне не нужно... зачем это... боже мой... Маргарита Ивановна. Вы напрасно, Мария Лукьяновна, так относитесь, погребение будет довольно шикарное, для чего же вам выглядеть хуже всех. Серафима Ильинична. Да откуда шикарное, Маргарита Ивановна? На какие шиши нам его хоронить? Александр Петрович. Вы об этом не думайте, Серафима Ильинична. От преданья земле до пошивки траура — все шиши эти люди берут на себя.

   — Отец Елпидий · книга
7. «

   — Семен Семеныч! Жизнь прекрасна. — Я об этом в «Известиях» даже читал, но я думаю — будет опровержение.

   — Семен Семеныч! Жизнь прекрасна. — Я об этом в «Известиях» даже читал, но я думаю — будет опровержение.

   — Подсекальников Семен Семенович · книга
8. «

   — Гражданин Подсе­кальников. Жизнь прекрасна. — Я об этом в «Известиях» даже читал, но я думаю – будет опровержение.

   — Гражданин Подсе­кальников. Жизнь прекрасна. — Я об этом в «Известиях» даже читал, но я думаю – будет опровержение.

   — Подсекальников Семен Семенович · книга
9. «

   В настоящее время искусство тоже торговля. Ведь у нас, у писателей, музыкантская жизнь. Мы сидим в государстве за отдельным столом и все время играем туш. Туш гостям, туш хозяевам. Я хочу быть Толстым, а не барабанщиком.

   В настоящее время искусство тоже торговля. Ведь у нас, у писателей, музыкантская жизнь. Мы сидим в государстве за отдельным столом и все время играем туш. Туш гостям, туш хозяевам. Я хочу быть Толстым, а не барабанщиком.
10. «

    Жизнь разбита, а плакать некому. Мир… Вселенная… Человечество… Гроб… и два человека за гробом, вот и все человечество.

    Жизнь разбита, а плакать некому. Мир… Вселенная… Человечество… Гроб… и два человека за гробом, вот и все человечество.

    — Подсекальников Семен Семенович · книга
11. «

    — Мы сейчас провожаем Семена Семеновича, если можно так выразиться, в лучший мир. В мир, откуда не возвращаются. — За границу, наверно? — Нет, подальше.

    — Мы сейчас провожаем Семена Семеновича, если можно так выразиться, в лучший мир. В мир, откуда не возвращаются. — За границу, наверно? — Нет, подальше.

    — Аристарх Доминикович · книга
12. «

    Помните, что интеллигенция соль нации и, если её не станет, вам нечем будет посолить кашу, которую вы заварили.

    Помните, что интеллигенция соль нации и, если её не станет, вам нечем будет посолить кашу, которую вы заварили.
13. «

    — Завтра в десять часов начинаются проводы, ну а ровно в двенадцать вы тронетесь в путь. — В путь? Куда? — Затрудняюсь сказать. В никуда… в неизвестное… Будем ждать… — Я дороги не знаю, дорогие товарищи.

    — Завтра в десять часов начинаются проводы, ну а ровно в двенадцать вы тронетесь в путь. — В путь? Куда? — Затрудняюсь сказать. В никуда… в неизвестное… Будем ждать… — Я дороги не знаю, дорогие товарищи.

    — Аристарх Доминикович · книга
14. «

    — Господи, если ты существуешь на самом деле, ниспошли ему звук. В этот самый момент комнату оглашает совершенно невероятный рев трубы. — Я тебе говорила, что существует. Вот пожалуйста, факт налицо.

    — Господи, если ты существуешь на самом деле, ниспошли ему звук. В этот самый момент комнату оглашает совершенно невероятный рев трубы. — Я тебе говорила, что существует. Вот пожалуйста, факт налицо.

    — Серафима Ильинична · книга
15. «

    С самого раннего детства я хотел быть гениальным человеком, но родители мои были против.

    С самого раннего детства я хотел быть гениальным человеком, но родители мои были против.
16. «

    Портниха (снимая мерку). Длина переда сорок один. Аристарх Доминикович. Один, совершенно один, с пистолетом в руках, вышел он на большую дорогу нашей русской истории. Портниха (снимая мерку). Длина зада девяносто четыре. Аристарх Доминикович. Он упал на нее и остался лежать... Серафима Ильинична. Где остался лежать? Александр Петрович. На дороге истории, Серафима Ильинична. Серафима Ильинична. Это где же такое? Далеко от нас? Александр Петрович. Да, довольно порядочно. Аристарх Доминикович. И остался лежать страшным камнем всеобщего преткновения.

    Портниха (снимая мерку). Длина переда сорок один. Аристарх Доминикович. Один, совершенно один, с пистолетом в руках, вышел он на большую дорогу нашей русской истории. Портниха (снимая мерку). Длина зада девяносто четыре. Аристарх Доминикович. Он упал на нее и остался лежать... Серафима Ильинична. Где остался лежать? Александр Петрович. На дороге истории, Серафима Ильинична. Серафима Ильинична. Это где же такое? Далеко от нас? Александр Петрович. Да, довольно порядочно. Аристарх Доминикович. И остался лежать страшным камнем всеобщего преткновения.

    — Портниха · книга
17. «

    — Почему ж вы не пьете, Егор Тимофеевич? — Очень страшно приучиваться. — Да чего же здесь страшного? Вы попробуйте. — Нет, боюсь. — Да чего ж вы боитесь, Егор Тимофеевич? — Как чего? Может так получиться, что только приучишься, хвать — наступит социализм, а при социализме вина не будет. Вот как хочешь тогда и выкручивайся. — Только рюмку, всего лишь, одну лишь, за дам. — Между прочим, при социализме и дам не будет. — Ерунда-с. Человеку без дамочки не прожить. — Между прочим, при социализме и человека не будет. — Как не будет? А что же будет? — Массы, массы и массы. Огромная масса масс.

    — Почему ж вы не пьете, Егор Тимофеевич? — Очень страшно приучиваться. — Да чего же здесь страшного? Вы попробуйте. — Нет, боюсь. — Да чего ж вы боитесь, Егор Тимофеевич? — Как чего? Может так получиться, что только приучишься, хвать — наступит социализм, а при социализме вина не будет. Вот как хочешь тогда и выкручивайся. — Только рюмку, всего лишь, одну лишь, за дам. — Между прочим, при социализме и дам не будет. — Ерунда-с. Человеку без дамочки не прожить. — Между прочим, при социализме и человека не будет. — Как не будет? А что же будет? — Массы, массы и массы. Огромная масса масс.

    — Маргарита Ивановна · книга
18. «

    — Вы все время мешаете планомерным занятиям. Чем со мной пререкаться, Серафима Ильинична, вы молчали бы лучше и слушали музыку. (Дует.) Вообще, я просил бы в минуты творчества относительной тишины. (Чи­тает.) «Гаммы. Гамма есть пуповина музыки. Одолевши сию пуповину, вы рождаетесь как музыкант». Ну, сейчас я уже окончательно выучусь. «Для того чтобы правильно вы­учить гамму, я, всемирно известный художник звука Теодор Гуго Шульц, предлагаю вам самый дешевый способ. Купите самый дешевый ро… (перевертывает страницу) …яль». Как рояль? — ? — Как рояль? — Подождите. Постойте. Не может быть. «Предлагаю вам самый дешевый способ. Купите самый де­шевый ро… (пробует, не слиплись ли страницы, перевер­тывает) …яль». Это как же? Позвольте. Зачем же рояль? (Читает.) «В примечаниях сказано, как играется гамма. Проиграйте ее на рояле и скопируйте на трубе». Это что же такое, товарищи, делается? Это что же такое? Это кончено, зна­чит. Значит, кончено. Значит… Ой, мерзавец какой! Главное дело, художник звука. Не художник ты, Теодор, а подлец. Сво­лочь ты… со своей пуповиной. (Разрывает самоучитель.) Маша! Машенька! Серафима Ильинична! Ведь рояль-то мне не на что покупать. Что он сделал со мной? Я смотрел на него как на якорь спасения. Я сквозь эту трубу различал свое будущее.

    — Вы все время мешаете планомерным занятиям. Чем со мной пререкаться, Серафима Ильинична, вы молчали бы лучше и слушали музыку. (Дует.) Вообще, я просил бы в минуты творчества относительной тишины. (Чи­тает.) «Гаммы. Гамма есть пуповина музыки. Одолевши сию пуповину, вы рождаетесь как музыкант». Ну, сейчас я уже окончательно выучусь. «Для того чтобы правильно вы­учить гамму, я, всемирно известный художник звука Теодор Гуго Шульц, предлагаю вам самый дешевый способ. Купите самый дешевый ро… (перевертывает страницу) …яль». Как рояль? — ? — Как рояль? — Подождите. Постойте. Не может быть. «Предлагаю вам самый дешевый способ. Купите самый де­шевый ро… (пробует, не слиплись ли страницы, перевер­тывает) …яль». Это как же? Позвольте. Зачем же рояль? (Читает.) «В примечаниях сказано, как играется гамма. Проиграйте ее на рояле и скопируйте на трубе». Это что же такое, товарищи, делается? Это что же такое? Это кончено, зна­чит. Значит, кончено. Значит… Ой, мерзавец какой! Главное дело, художник звука. Не художник ты, Теодор, а подлец. Сво­лочь ты… со своей пуповиной. (Разрывает самоучитель.) Маша! Машенька! Серафима Ильинична! Ведь рояль-то мне не на что покупать. Что он сделал со мной? Я смотрел на него как на якорь спасения. Я сквозь эту трубу различал свое будущее.

    — Семен Семенович · книга
19. «

    Если вы ее бить собираетесь, Марга­рита Ивановна, то я этого вам не советую, потому что вы здесь не прописаны.

    Если вы ее бить собираетесь, Марга­рита Ивановна, то я этого вам не советую, потому что вы здесь не прописаны.

    — Калабушкин · книга
20. «

    Портниха. Может быть, мы приступим к примерке, сударыня? Мария Лукьяновна. Не могу я... не троньте меня... товарищи. Аристарх Доминикович. Слез не надо, вдова. Муж ваш умер героем — о чем же вы плачете? Мария Лукьяновна. Жить-то как же мне... господи... Аристарх Доминикович. Я скажу вам на это, Мария Лукьяновна: живите так же, как умер ваш муж, ибо умер он смертью, достойною подражания.

    Портниха. Может быть, мы приступим к примерке, сударыня? Мария Лукьяновна. Не могу я... не троньте меня... товарищи. Аристарх Доминикович. Слез не надо, вдова. Муж ваш умер героем — о чем же вы плачете? Мария Лукьяновна. Жить-то как же мне... господи... Аристарх Доминикович. Я скажу вам на это, Мария Лукьяновна: живите так же, как умер ваш муж, ибо умер он смертью, достойною подражания.

    — Портниха · книга