19 цитат из книги «Рэй Брэдбери. Марсианские хроники» — топ по популярности

19 цитат из книги «Рэй Брэдбери. Марсианские хроники» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Животное не допытывается, в чем смысл бытия. Оно живет. Живет ради жизни. Для него ответ заключен в самой жизни, в ней и радость, и наслаждение.

   Животное не допытывается, в чем смысл бытия. Оно живет. Живет ради жизни. Для него ответ заключен в самой жизни, в ней и радость, и наслаждение.
2. «

   Дерево, чего-чего только оно не может… Оно дарит краски природе, простирает тень, усыпает землю плодами. Или становится царством детских игр — целый поднебесный мир, где можно лазить, играть, висеть на руках… Великолепное сооружение, несущее пищу и радость, — вот что такое дерево. Но прежде всего деревья — это источник живительного прохладного воздуха для легких и ласкового шелеста, который нежит твои слух и убаюкивает тебя ночью, когда ты лежишь в снежно-белой постели.

   Дерево, чего-чего только оно не может… Оно дарит краски природе, простирает тень, усыпает землю плодами. Или становится царством детских игр — целый поднебесный мир, где можно лазить, играть, висеть на руках… Великолепное сооружение, несущее пищу и радость, — вот что такое дерево. Но прежде всего деревья — это источник живительного прохладного воздуха для легких и ласкового шелеста, который нежит твои слух и убаюкивает тебя ночью, когда ты лежишь в снежно-белой постели.
3. «

   И может ли один человек быть правым, когда весь мир уверен в своей правоте?

   И может ли один человек быть правым, когда весь мир уверен в своей правоте?
4. «

   Устрашаемые словом «политика» (которое в конце концов в наиболее реакционных кругах стало синонимом «коммунизма», да-да, и за одно только употребление этого слова можно было поплатиться жизнью!), понукаемые со всех сторон — здесь подтянут гайку, там закрутят болт, оттуда ткнут, отсюда пырнут, — искусство и литература вскоре стали похожи на огромную тянучку, которую выкручивали, жали, мяли, завязывали в узел, швыряли туда-сюда до тех пор, пока она не утратила всякую упругость и всякий вкус. А потом осеклись кинокамеры, погрузились в мрак театры, и могучая Ниагара печатной продукции превратилась в выхолощенную струйку «чистого» материала. Поверьте мне, понятие «уход от действительности» тоже попало в разряд крамольных!

   Устрашаемые словом «политика» (которое в конце концов в наиболее реакционных кругах стало синонимом «коммунизма», да-да, и за одно только употребление этого слова можно было поплатиться жизнью!), понукаемые со всех сторон — здесь подтянут гайку, там закрутят болт, оттуда ткнут, отсюда пырнут, — искусство и литература вскоре стали похожи на огромную тянучку, которую выкручивали, жали, мяли, завязывали в узел, швыряли туда-сюда до тех пор, пока она не утратила всякую упругость и всякий вкус. А потом осеклись кинокамеры, погрузились в мрак театры, и могучая Ниагара печатной продукции превратилась в выхолощенную струйку «чистого» материала. Поверьте мне, понятие «уход от действительности» тоже попало в разряд крамольных!
5. «

   ... наука в конечном счете — исследование чуда, коего мы не в силах объяснить, а искусство — толкование этого чуда. Они не позволяли науке сокрушать эстетическое, прекрасное. Это же все вопрос меры.

   ... наука в конечном счете — исследование чуда, коего мы не в силах объяснить, а искусство — толкование этого чуда. Они не позволяли науке сокрушать эстетическое, прекрасное. Это же все вопрос меры.
6. «

   — Мне снился мужчина. — Мужчина? — Высокий мужчина, шесть футов один дюйм. — Что за нелепость: это же великан, урод. — Почему-то, — она медленно подбирала слова, — он не казался уродом. Несмотря на высокий рост. И у него — ах, я знаю, тебе это покажется вздором, — у него были голубые глаза! — Голубые глаза! — воскликнул мистер К. — О боги! Что тебе приснится в следующий раз? Ты еще скажешь — черные волосы? — Как ты угадал?! — воскликнула она. — Просто назвал наименее правдоподобный цвет, — сухо ответил он. — Да, черные волосы! — крикнула она. — И очень белая кожа. Совершенно необычайный мужчина! На нем была странная одежда, и он спустился с неба и ласково говорил со мной.

   — Мне снился мужчина. — Мужчина? — Высокий мужчина, шесть футов один дюйм. — Что за нелепость: это же великан, урод. — Почему-то, — она медленно подбирала слова, — он не казался уродом. Несмотря на высокий рост. И у него — ах, я знаю, тебе это покажется вздором, — у него были голубые глаза! — Голубые глаза! — воскликнул мистер К. — О боги! Что тебе приснится в следующий раз? Ты еще скажешь — черные волосы? — Как ты угадал?! — воскликнула она. — Просто назвал наименее правдоподобный цвет, — сухо ответил он. — Да, черные волосы! — крикнула она. — И очень белая кожа. Совершенно необычайный мужчина! На нем была странная одежда, и он спустился с неба и ласково говорил со мной.
7. «

   Они умели жить с природой в согласии, в ладу. Не лезли из кожи вон, чтобы провести грань между человеком и животным. Эту ошибку допустили мы, когда появился Дарвин. Ведь что было у нас: сперва обрадовались, поспешили заключить в свои объятия и его, и Гексли, и Фрейда. Потом вдруг обнаружили, что Дарвин никак не согласуется с нашей религией. Во всяком случае, нам так показалось. Но ведь это глупо! Захотели немного потеснить Дарвина, Гексли, Фрейда. Они не очень-то поддавались. Тогда мы принялись сокрушать религию. И отлично преуспели. Лишились веры и стали ломать себе голову над смыслом жизни. Если искусство — всего лишь выражение неудовлетворенных страстей, если религия — самообман, то для чего мы живем? Вера на все находила ответ. Но с приходом Дарвина и Фрейда она вылетела в трубу. Как был род человеческий заблудшим, так и остался.

   Они умели жить с природой в согласии, в ладу. Не лезли из кожи вон, чтобы провести грань между человеком и животным. Эту ошибку допустили мы, когда появился Дарвин. Ведь что было у нас: сперва обрадовались, поспешили заключить в свои объятия и его, и Гексли, и Фрейда. Потом вдруг обнаружили, что Дарвин никак не согласуется с нашей религией. Во всяком случае, нам так показалось. Но ведь это глупо! Захотели немного потеснить Дарвина, Гексли, Фрейда. Они не очень-то поддавались. Тогда мы принялись сокрушать религию. И отлично преуспели. Лишились веры и стали ломать себе голову над смыслом жизни. Если искусство — всего лишь выражение неудовлетворенных страстей, если религия — самообман, то для чего мы живем? Вера на все находила ответ. Но с приходом Дарвина и Фрейда она вылетела в трубу. Как был род человеческий заблудшим, так и остался.
8. «

   Глазами тост произнеси, И я отвечу взглядом, —

   Глазами тост произнеси, И я отвечу взглядом, —
9. «

   — Понимаете, — ответил капитан, — мы просто не представляли себе, что обнаружим на Марсе такое. — А теперь обнаружили. Смею думать, на каждой планете найдётся немало такого, что покажет вам, сколь неисповедимы пути Господни.

   — Понимаете, — ответил капитан, — мы просто не представляли себе, что обнаружим на Марсе такое. — А теперь обнаружили. Смею думать, на каждой планете найдётся немало такого, что покажет вам, сколь неисповедимы пути Господни.

   — бабушка Люстига · книга
10. «

    Брак даже молодых людей делает старыми, давно знакомыми...

    Брак даже молодых людей делает старыми, давно знакомыми...
11. «

    У американцев искусство всегда особая статья, его место — в комнате чудаковатого сына наверху. Остальные принимают его, так сказать, воскресными дозами, кое-кто в смеси с религией.

    У американцев искусство всегда особая статья, его место — в комнате чудаковатого сына наверху. Остальные принимают его, так сказать, воскресными дозами, кое-кто в смеси с религией.
12. «

    Не каждый день человеку предоставляется вторая попытка.

    Не каждый день человеку предоставляется вторая попытка.
13. «

    Можно было видеть, как плавают мысли в ее глазах, — словно рыбы, одни светлые, другие темные, одни быстрые, стремительные, другие медленные, неторопливые.

    Можно было видеть, как плавают мысли в ее глазах, — словно рыбы, одни светлые, другие темные, одни быстрые, стремительные, другие медленные, неторопливые.
14. «

    Прошлое, Будущее — не всё ли равно, лишь бы мы оба жили, ведь то, что придёт вслед за нами, всё равно придёт — завтра или через десять тысяч лет.

    Прошлое, Будущее — не всё ли равно, лишь бы мы оба жили, ведь то, что придёт вслед за нами, всё равно придёт — завтра или через десять тысяч лет.
15. «

    — Что ты высматриваешь, пап? — Я искал земную логику, разумное правление, мир и ответственность. — И как, увидел? — Нет. Не нашел. Их больше нет на Земле. И, пожалуй, не будет никогда. Возможно, мы только сами себя обманывали, а их вообще и не было.

    — Что ты высматриваешь, пап? — Я искал земную логику, разумное правление, мир и ответственность. — И как, увидел? — Нет. Не нашел. Их больше нет на Земле. И, пожалуй, не будет никогда. Возможно, мы только сами себя обманывали, а их вообще и не было.
16. «

    ... ибо ночь — пора тоски и метаморфоз.

    ... ибо ночь — пора тоски и метаморфоз.
17. «

    Угрюмый, спокойный взгляд его глаз отражал всю степень его одиночества.

    Угрюмый, спокойный взгляд его глаз отражал всю степень его одиночества.
18. «

    Когда жизнь хороша, спорить о ней незачем.

    Когда жизнь хороша, спорить о ней незачем.
19. «

    Бывают такие дни, когда слышишь приближение грозы, а кругом напряжённая тишина, и вдруг едва ощутимо меняется давление — это дыхание непогоды, летящей над планетой, ее тень, порыв, марево. Воздух давит на уши, и ты натянут как струна в ожидании надвигающейся бури. Небо в пятнах, небо цветное, тучи сгущаются, горы отливают металлом. Где-то в доме поют часы: «Время, время, время, время...» Тихо так, нежно, будто капающая на бархат вода.

    Бывают такие дни, когда слышишь приближение грозы, а кругом напряжённая тишина, и вдруг едва ощутимо меняется давление — это дыхание непогоды, летящей над планетой, ее тень, порыв, марево. Воздух давит на уши, и ты натянут как струна в ожидании надвигающейся бури. Небо в пятнах, небо цветное, тучи сгущаются, горы отливают металлом. Где-то в доме поют часы: «Время, время, время, время...» Тихо так, нежно, будто капающая на бархат вода.