43 цитаты из книги «Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле» — большая подборка

Ниже 43 цитаты из книги «Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   К действу писания можно приступать нервозно, возбуждённо, с надеждой или даже с отчаянием – с чувством, что вам никогда не перенести на бумагу то, что у вас на уме или на сердце. Можно начинать писать, сжав кулаки и сузив глаза, в готовности бить морды и называть имена. Можно начинать писать потому, что есть девушка, которую вы хотите уговорить выйти за вас замуж, можно начинать, чтобы изменить мир. По-любому можно приступать, только не равнодушно. Я повторю ещё раз: нельзя подходить к чистой странице равнодушно.

   К действу писания можно приступать нервозно, возбуждённо, с надеждой или даже с отчаянием – с чувством, что вам никогда не перенести на бумагу то, что у вас на уме или на сердце. Можно начинать писать, сжав кулаки и сузив глаза, в готовности бить морды и называть имена. Можно начинать писать потому, что есть девушка, которую вы хотите уговорить выйти за вас замуж, можно начинать, чтобы изменить мир. По-любому можно приступать, только не равнодушно. Я повторю ещё раз: нельзя подходить к чистой странице равнодушно.
2. «

   Мы – писатели и потому никогда не спрашиваем другу у друга, где берём идеи. Мы знаем, что не знаем.

   Мы – писатели и потому никогда не спрашиваем другу у друга, где берём идеи. Мы знаем, что не знаем.
3. «

   Есть ли смысл строить целые дворцы из слов? Думаю, что есть, и читатели “Унесённых ветром” Маргарет Митчелл и “Холодного дома” Диккенса меня поймут; иногда даже монстр – вовсе не монстр. Иногда он получается красивым, и повествование захватывает нас так, как никакой фильм или телепрограмма и мечтать не могут. Даже после тысячи страниц нам не хочется покидать мир, созданный для нас автором, расставаться с созданными им достоверными людьми. И после двух тысяч страниц тоже не хочется, если их две тысячи. Прекрасный тому пример – “Кольца” Толкина. Тысячи страниц про хоббитов было мало трём поколениям послевоенных любителей фэнтези, и даже если добавить неуклюжий и непослушный эпилог, “Сильмариллион”, всё равно мало.

   Есть ли смысл строить целые дворцы из слов? Думаю, что есть, и читатели “Унесённых ветром” Маргарет Митчелл и “Холодного дома” Диккенса меня поймут; иногда даже монстр – вовсе не монстр. Иногда он получается красивым, и повествование захватывает нас так, как никакой фильм или телепрограмма и мечтать не могут. Даже после тысячи страниц нам не хочется покидать мир, созданный для нас автором, расставаться с созданными им достоверными людьми. И после двух тысяч страниц тоже не хочется, если их две тысячи. Прекрасный тому пример – “Кольца” Толкина. Тысячи страниц про хоббитов было мало трём поколениям послевоенных любителей фэнтези, и даже если добавить неуклюжий и непослушный эпилог, “Сильмариллион”, всё равно мало.
4. «

   В конце концов раковина творит жемчужины из соринки под мантией, а не на семинарах по созданию жемчуга с участием других раковин.

   В конце концов раковина творит жемчужины из соринки под мантией, а не на семинарах по созданию жемчуга с участием других раковин.
5. «

   Каждая взятая вами в руки книга даёт свой урок или уроки, и очень часто плохая книга может научить большему, чем хорошая.

   Каждая взятая вами в руки книга даёт свой урок или уроки, и очень часто плохая книга может научить большему, чем хорошая.
6. «

   Конечно, есть люди, которые не хотят слышать правду, но это уже не ваши проблемы. Нельзя хотеть быть писателем и не хотеть говорить правду. Речь, приятная или противная, есть характеристика персонажа, и она может быть дыханием прохлады, свежего воздуха в комнате, которую некоторые предпочитают держать закупоренной. В конечном счёте главный вопрос не имеет отношения к тому, рафинированная или похабная речь у ваших персонажей, важно только, как она звучит на странице и в ушах. Если вы хотите, чтобы она звучала правдиво, надо разговаривать самому. Что ещё важнее, иногда надо заткнуться и слушать, как говорят другие.

   Конечно, есть люди, которые не хотят слышать правду, но это уже не ваши проблемы. Нельзя хотеть быть писателем и не хотеть говорить правду. Речь, приятная или противная, есть характеристика персонажа, и она может быть дыханием прохлады, свежего воздуха в комнате, которую некоторые предпочитают держать закупоренной. В конечном счёте главный вопрос не имеет отношения к тому, рафинированная или похабная речь у ваших персонажей, важно только, как она звучит на странице и в ушах. Если вы хотите, чтобы она звучала правдиво, надо разговаривать самому. Что ещё важнее, иногда надо заткнуться и слушать, как говорят другие.
7. «

   … писательские курсы и семинары имеют по крайней мере одно неопровержимое преимущество: там желание писать прозу или стихи воспринимается серьёзно. Для вдохновенных писателей, на которых всю жизнь глядят с сожалением друзья и родственники (“Ты бы всё-таки не бросал пока работу” звучит рефреном и произносится с улыбкой мудрого дядюшки), это неоценимы. На писательском семинаре, если вообще где-либо, можно проводить приличные куски своего времени в мире собственном мечты. Но разве вам нужно разрешение и пропуск, чтобы туда попасть? Разве вам нужно повесить на себя табличку ПИСАТЕЛЬ, чтобы вы поверили, что вы действительно писатель? Надеюсь, что нет.

   … писательские курсы и семинары имеют по крайней мере одно неопровержимое преимущество: там желание писать прозу или стихи воспринимается серьёзно. Для вдохновенных писателей, на которых всю жизнь глядят с сожалением друзья и родственники (“Ты бы всё-таки не бросал пока работу” звучит рефреном и произносится с улыбкой мудрого дядюшки), это неоценимы. На писательском семинаре, если вообще где-либо, можно проводить приличные куски своего времени в мире собственном мечты. Но разве вам нужно разрешение и пропуск, чтобы туда попасть? Разве вам нужно повесить на себя табличку ПИСАТЕЛЬ, чтобы вы поверили, что вы действительно писатель? Надеюсь, что нет.
8. «

   Книги Норриса вызывали сильное возмущение общества, на которое Норрис холодно и спокойно отвечал: «А черта ли мне в их мнении? Я к ним не подмазываюсь. Я говорю правду».

   Книги Норриса вызывали сильное возмущение общества, на которое Норрис холодно и спокойно отвечал: «А черта ли мне в их мнении? Я к ним не подмазываюсь. Я говорю правду».
9. «

   Письмо — отфильтрованное мышление.

   Письмо — отфильтрованное мышление.
10. «

    … надул меня раз – пусть тебе будет стыдно. Надул меня второй раз – пусть стыдно будет мне. Надул меня третий раз – пусть стыдно будет нам обоим.

    … надул меня раз – пусть тебе будет стыдно. Надул меня второй раз – пусть стыдно будет мне. Надул меня третий раз – пусть стыдно будет нам обоим.
11. «

    Писательство – работа одинокая. И если есть кто-то, кто в тебя верит, – это уже очень много. Тому, кто верит, не надо произносить речей. Он верит – этого достаточно.

    Писательство – работа одинокая. И если есть кто-то, кто в тебя верит, – это уже очень много. Тому, кто верит, не надо произносить речей. Он верит – этого достаточно.
12. «

    … насилие как решение вплетено в натуру человека проклятой красной нитью.

    … насилие как решение вплетено в натуру человека проклятой красной нитью.
13. «

    Как-то портовая шлюха сказала робкому моряку: не важно, какой размер дал тебе Бог, важно, как ты им действуешь.

    Как-то портовая шлюха сказала робкому моряку: не важно, какой размер дал тебе Бог, важно, как ты им действуешь.
14. «

    Чтение – творческий центр жизни писателя.

    Чтение – творческий центр жизни писателя.
15. «

    ...как часто нам сообщают сведения, без которых мы бы отлично обошлись.

    ...как часто нам сообщают сведения, без которых мы бы отлично обошлись.
16. «

    Мысль, что творчество и дрянь, меняющая сознание, ходят парами, – это один из величайших мифов поп-интеллигенции нашего времени. Четыре писателя двадцатого столетия, на чьей ответственности это по большей части лежит, – Хемингуэй, Фицджеральд, Шервуд Андерсон и поэт Дилан Томас. Это они создали наше представление об экзистенциальной англоязычной пустыне, где люди отрезаны друг от друга и живут в атмосфере эмоционального удушья и отчаяния. Эта концепция хороша знакома почти всем алкоголикам, обычная же реакция на неё – приятное удивление. Наркоманы-писатели – обычные наркоманы. Такие же, как наркоманы-землекопы. Все заверения, что наркотики и алкоголь необходимы для притупления болезненной чувствительности, – чушь и самообман. Я слышал, как пьющие водители снегоочистителей говорили, что пьют, чтобы укротить демонов. Без разницы, кто ты – Джеймс Джонс, Джон Чивер или просто алкаш, закемаривший под стенкой автовокзала: для наркомана право пить или нюхать должно быть сохранено любой ценой. Хемингуэй и Фицджеральд не потому пили, что были творческими натурами, одинокими или слабыми духом. Для творческих людей, быть может, действительно больше риск алкоголизма, чем в других профессиях – ну и что? Все блюющие в сточной канаве похожи друг на друга.

    Мысль, что творчество и дрянь, меняющая сознание, ходят парами, – это один из величайших мифов поп-интеллигенции нашего времени. Четыре писателя двадцатого столетия, на чьей ответственности это по большей части лежит, – Хемингуэй, Фицджеральд, Шервуд Андерсон и поэт Дилан Томас. Это они создали наше представление об экзистенциальной англоязычной пустыне, где люди отрезаны друг от друга и живут в атмосфере эмоционального удушья и отчаяния. Эта концепция хороша знакома почти всем алкоголикам, обычная же реакция на неё – приятное удивление. Наркоманы-писатели – обычные наркоманы. Такие же, как наркоманы-землекопы. Все заверения, что наркотики и алкоголь необходимы для притупления болезненной чувствительности, – чушь и самообман. Я слышал, как пьющие водители снегоочистителей говорили, что пьют, чтобы укротить демонов. Без разницы, кто ты – Джеймс Джонс, Джон Чивер или просто алкаш, закемаривший под стенкой автовокзала: для наркомана право пить или нюхать должно быть сохранено любой ценой. Хемингуэй и Фицджеральд не потому пили, что были творческими натурами, одинокими или слабыми духом. Для творческих людей, быть может, действительно больше риск алкоголизма, чем в других профессиях – ну и что? Все блюющие в сточной канаве похожи друг на друга.
17. «

    Не каждая книга должна быть набита символикой, иронией или мелодичным языком (всё-таки не зря это называется прозой), но мне кажется, что каждая книга – по-крайней мере та, которая стоит чтения – должна быть о чём-то.

    Не каждая книга должна быть набита символикой, иронией или мелодичным языком (всё-таки не зря это называется прозой), но мне кажется, что каждая книга – по-крайней мере та, которая стоит чтения – должна быть о чём-то.
18. «

    Иногда надо продолжать, даже если очень не хочется, а иногда хорошая работа получается даже тогда, когда кажется, будто перекидываешь дерьмо лопатой в сидячем положении.

    Иногда надо продолжать, даже если очень не хочется, а иногда хорошая работа получается даже тогда, когда кажется, будто перекидываешь дерьмо лопатой в сидячем положении.
19. «

    Доктор мне ободрительно улыбнулся и сказал ложь, за которую докторов немедленно надо прятать за решетку (и на двойной срок, если врут ребенку). — Лежи спокойно, Стиви, это не больно.

    Доктор мне ободрительно улыбнулся и сказал ложь, за которую докторов немедленно надо прятать за решетку (и на двойной срок, если врут ребенку). — Лежи спокойно, Стиви, это не больно.
20. «

    – Когда пишешь вещь, ты рассказываешь её сам себе, – сказал он. – Когда переписываешь, главная твоя работа – убрать всё, что к вещи не относится. Гульд сказал ещё кое-что, что было мне интересно в тот день моих первых двух заметок: пиши при закрытой двери, переписывай при открытой. Твоё писание начинается для самого себя, говоря другими словами, но потом оно выходит в мир. Когда ты поймёшь, в чём состоит вещь и сделаешь её как надо – по крайней мере как можешь, – она принадлежит всем, кто захочет её читать. Или критиковать. Если тебе очень повезёт (это уже моя мысль, но думаю, Джон Гульд под ней бы подписался), первых будет больше, чем вторых.

    – Когда пишешь вещь, ты рассказываешь её сам себе, – сказал он. – Когда переписываешь, главная твоя работа – убрать всё, что к вещи не относится. Гульд сказал ещё кое-что, что было мне интересно в тот день моих первых двух заметок: пиши при закрытой двери, переписывай при открытой. Твоё писание начинается для самого себя, говоря другими словами, но потом оно выходит в мир. Когда ты поймёшь, в чём состоит вещь и сделаешь её как надо – по крайней мере как можешь, – она принадлежит всем, кто захочет её читать. Или критиковать. Если тебе очень повезёт (это уже моя мысль, но думаю, Джон Гульд под ней бы подписался), первых будет больше, чем вторых.