22 цитаты из книги «Томас Вулф. Взгляни на дом свой, ангел» — топ по популярности

22 цитаты из книги «Томас Вулф. Взгляни на дом свой, ангел» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Он верил, что корабли приходят в гавань.

   Он верил, что корабли приходят в гавань.
2. «

   Каждый из нас — призрак для остальных и своя единственная реальность.

   Каждый из нас — призрак для остальных и своя единственная реальность.
3. «

   Он отправился в незнакомые города, встречать незнакомых людей и уходить, прежде чем они успеют узнать его, бродить, подобно собственной легенде, по всей земле — ему казалось, что ничего не может быть лучше этого.

   Он отправился в незнакомые города, встречать незнакомых людей и уходить, прежде чем они успеют узнать его, бродить, подобно собственной легенде, по всей земле — ему казалось, что ничего не может быть лучше этого.
4. «

   В волшебстве не бывает беспорядка.

   В волшебстве не бывает беспорядка.
5. «

   О, весна, жесточайшее и прекраснейшее время года, весна вернется. И чужие погребенные люди вернутся, цветами и листьями чужие погребенные люди вернутся, а смерть и прах никогда не вернутся, ибо смерть и прах умрут.

   О, весна, жесточайшее и прекраснейшее время года, весна вернется. И чужие погребенные люди вернутся, цветами и листьями чужие погребенные люди вернутся, а смерть и прах никогда не вернутся, ибо смерть и прах умрут.
6. «

   Каждый раз, умирая, ты рождаешься вновь. Ты умрёшь сотни раз, прежде чем станешь взрослым.

   Каждый раз, умирая, ты рождаешься вновь. Ты умрёшь сотни раз, прежде чем станешь взрослым.
7. «

   Никто не сказал — я знаю тебя. Никто не сказал — я здесь.

   Никто не сказал — я знаю тебя. Никто не сказал — я здесь.
8. «

   Как благородно способны мы умереть за истину — в разговорах.

   Как благородно способны мы умереть за истину — в разговорах.
9. «

   Чудо возникает из союза обыденного и необычного.

   Чудо возникает из союза обыденного и необычного.
10. «

    Бездонное одиночество и печаль пронизывали его: он видел свою жизнь в торжественной перспективе лесной просеки и знал, что всегда будет печальным, посаженная в клетку этого маленького круглого черепа, заключенная в это бьющееся и потайное сердце, его жизнь всегда должна идти одинокими дорогами. Потерянный, он понимал, что люди всегда были чужими друг другу, что никто никогда на самом деле не приближался к тому, чтобы знать кого-либо. Так, заключенные в темной утробе нашей матери, мы приходим в жизнь, не видя ее лица, так нас кладет ей на руки незнакомец, и так, пойманные в эту непреодолимую тюрьму бытия, мы никогда не убегаем из нее, неважно, какие руки могут обнимать нас, какой рот может целовать нас, какое сердце может согревать нас. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда. (цитата по Ирвин Ялом. Экзистенциальная психотерапия. Перевод Т. С. Драбкиной)

    Бездонное одиночество и печаль пронизывали его: он видел свою жизнь в торжественной перспективе лесной просеки и знал, что всегда будет печальным, посаженная в клетку этого маленького круглого черепа, заключенная в это бьющееся и потайное сердце, его жизнь всегда должна идти одинокими дорогами. Потерянный, он понимал, что люди всегда были чужими друг другу, что никто никогда на самом деле не приближался к тому, чтобы знать кого-либо. Так, заключенные в темной утробе нашей матери, мы приходим в жизнь, не видя ее лица, так нас кладет ей на руки незнакомец, и так, пойманные в эту непреодолимую тюрьму бытия, мы никогда не убегаем из нее, неважно, какие руки могут обнимать нас, какой рот может целовать нас, какое сердце может согревать нас. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда. (цитата по Ирвин Ялом. Экзистенциальная психотерапия. Перевод Т. С. Драбкиной)
11. «

    Он понимал, что люди вечно остаются чужими друг другу, что никто не способен по-настоящему понять другого, что, заточенные в темной утробе матери, мы появляемся на свет, не зная её лица, что нас вкладывают в её объятия чужими, и что, попав в безвыходную тюрьму существования, мы никогда уже из неё не вырвемся, чьи бы руки нас ни обнимали, чей бы рот нас ни целовал, чье бы сердце нас ни согревало. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда.

    Он понимал, что люди вечно остаются чужими друг другу, что никто не способен по-настоящему понять другого, что, заточенные в темной утробе матери, мы появляемся на свет, не зная её лица, что нас вкладывают в её объятия чужими, и что, попав в безвыходную тюрьму существования, мы никогда уже из неё не вырвемся, чьи бы руки нас ни обнимали, чей бы рот нас ни целовал, чье бы сердце нас ни согревало. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда.
12. «

    Семя нашей гибели даст цветы в пустыне, алексин нашего исцеления растет у горной вершины, и над нашими жизнями тяготеет грязнуха из Джорджии, потому что лондонский карманник избежал виселицы.

    Семя нашей гибели даст цветы в пустыне, алексин нашего исцеления растет у горной вершины, и над нашими жизнями тяготеет грязнуха из Джорджии, потому что лондонский карманник избежал виселицы.
13. «

    В нём пылала самая жгучая из всех похотей — похоть памяти, неутолимый голод, пытающийся воскресить то, что умерло.

    В нём пылала самая жгучая из всех похотей — похоть памяти, неутолимый голод, пытающийся воскресить то, что умерло.
14. «

    Наша способность быть злодеями так же мала, как и все остальные наши способности.

    Наша способность быть злодеями так же мала, как и все остальные наши способности.
15. «

    Мы не хотим называть вещи своими именами, хотя и готовы называть друг друга оскорбительными кличками.

    Мы не хотим называть вещи своими именами, хотя и готовы называть друг друга оскорбительными кличками.
16. «

    Зачем мы умираем столькими смертями?

    Зачем мы умираем столькими смертями?
17. «

    И его язык язвил так больно потому, что его сердце так много верило.

    И его язык язвил так больно потому, что его сердце так много верило.
18. «

    Прежде я всего боялся, но теперь я устал, и мне нет дела ни до чего. Вот как я буду переносить все, что угодно — я буду уставать.

    Прежде я всего боялся, но теперь я устал, и мне нет дела ни до чего. Вот как я буду переносить все, что угодно — я буду уставать.
19. «

    Национальный спрос на белые сверкающие унитазы, зубную пасту, кафельные закусочные, аккуратную стрижку, белозубые протезы, роговые очки, ванны; безумный страх заразиться, который гнал избирателей к аптекарю после грубого торопливого блуда, — всё это казалось ему мерзким. Их внешняя чистота превратилась в признак внутренней испорченности — что-то, что блестит, а внутри сухая гниль и смрад.

    Национальный спрос на белые сверкающие унитазы, зубную пасту, кафельные закусочные, аккуратную стрижку, белозубые протезы, роговые очки, ванны; безумный страх заразиться, который гнал избирателей к аптекарю после грубого торопливого блуда, — всё это казалось ему мерзким. Их внешняя чистота превратилась в признак внутренней испорченности — что-то, что блестит, а внутри сухая гниль и смрад.
20. «

    Я никогда не забуду! Я не проживу так долго!

    Я никогда не забуду! Я не проживу так долго!