Подборка · 16 цитат из книги

16 цитат из книги «Василий Розанов. Последние листья» — большая подборка

Ниже 16 цитат из книги «Василий Розанов. Последние листья»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

Другие размеры:10 14 15 17 18 20 25 30 все варианты

Чем легкомысленнее — тем либеральнее. Такое уж правило. Легкомыслие иногда осложняется учёностью, талантом, остроумием. Блеском — слишком часто. Но если в зерне лежит легкомыслие, то все эти таланты склоняются к либерализму. Что такое легкомыслие? Человек без тяжести на спине. Без страдания. Без вкуса к религии и к государству.
Чем легкомысленнее — тем либеральнее. Такое уж правило. Легкомыслие иногда осложняется учёностью, талантом, остроумием. Блеском — слишком часто. Но если в зерне лежит легкомыслие, то все эти таланты склоняются к либерализму. Что такое легкомыслие? Человек без тяжести на спине. Без страдания. Без вкуса к религии и к государству.
Поразительно, что благородная, великодушная и впечатлительная Европа заразилась таким скудным идеалом. Заразилась провалом всех идеалов и постановкой на месте их денежного мешка: ей, в сущности, не нужного. Что значит воображение. «Теория экономического матерьялизма»... «Все явления истории объясняются экономическими состояниями, экономическими явлениями, экономическими процессами». Это не нужно опровергать, это нужно лечить. «Человек не имеет головы. Я у него её не вижу. Я всегда смотрю на ноги и вижу только ноги». Это рассуждение сапожника, казавшееся правдоподобным Писареву, теперь преподается «как наука» в университете. <...> Социализм, однако, продолжает стоять, паче чаяния он не слышит, не видит, потому что он деревянный, в сущности, мёртвый. Мертвецы не умирают, а их выносят. И социализм не будет никогда «повреждён», но пройдет весь и сразу, как только европейское человечество вернётся к нормальной европейской жизни. С песней и сказкой. С бедностью и трудом. С молитвой, подвигом. И не помышляя быть богатым.
Поразительно, что благородная, великодушная и впечатлительная Европа заразилась таким скудным идеалом. Заразилась провалом всех идеалов и постановкой на месте их денежного мешка: ей, в сущности, не нужного. Что значит воображение. «Теория экономического матерьялизма»... «Все явления истории объясняются экономическими состояниями, экономическими явлениями, экономическими процессами». Это не нужно опровергать, это нужно лечить. «Человек не имеет головы. Я у него её не вижу. Я всегда смотрю на ноги и вижу только ноги». Это рассуждение сапожника, казавшееся правдоподобным Писареву, теперь преподается «как наука» в университете. <...> Социализм, однако, продолжает стоять, паче чаяния он не слышит, не видит, потому что он деревянный, в сущности, мёртвый. Мертвецы не умирают, а их выносят. И социализм не будет никогда «повреждён», но пройдет весь и сразу, как только европейское человечество вернётся к нормальной европейской жизни. С песней и сказкой. С бедностью и трудом. С молитвой, подвигом. И не помышляя быть богатым.
И в мужчину, и в женщину вложены взаимно притягивающие их фетиши: в мужчину, — который тянет женщину и ей нужен, мужчине же вовсе не нужен «и нисколько неинтересен»; в женщину — который нужен мужчине и его притягивает.
Нет священнее ничего совокупления. <...> Бог устроил леса. Почему? Бог устроил стада. Почему? Бог устроил «вместе». О, наш священный, дорогой Бог. И мы будем Тебе молиться. И мы будем Тебе строить храмы. И мы будем Тебе танцевать. Ты будешь не «начальник» наш. А ты будешь друг нам. Как сказал Христос ученикам в прощальной беседе: «Я уже друг ныне вам». Не надо бояться Бога. О, не надо. Бояться — оскорбить Бога. О, не надо. Он среди нас...
Нет священнее ничего совокупления. <...> Бог устроил леса. Почему? Бог устроил стада. Почему? Бог устроил «вместе». О, наш священный, дорогой Бог. И мы будем Тебе молиться. И мы будем Тебе строить храмы. И мы будем Тебе танцевать. Ты будешь не «начальник» наш. А ты будешь друг нам. Как сказал Христос ученикам в прощальной беседе: «Я уже друг ныне вам». Не надо бояться Бога. О, не надо. Бояться — оскорбить Бога. О, не надо. Он среди нас...
Когда рождается младенец, то с ним рождается и жизнь, и смерть. И около колыбельки тенью стоит и гроб, в том самом отдалении, как это будет. Уходом, гигиеною, благоразумием, «хорошим поведением за всю жизнь» — лишь немногим, немногими годами, в пределах десятилетия и меньше ещё, — ему удастся удлинить жизнь. Не говорю о случайностях, как война, рана, «убили», «утонул», случай. Но вообще — «гробик уже вон он, стоит», вблизи или далеко.
Когда рождается младенец, то с ним рождается и жизнь, и смерть. И около колыбельки тенью стоит и гроб, в том самом отдалении, как это будет. Уходом, гигиеною, благоразумием, «хорошим поведением за всю жизнь» — лишь немногим, немногими годами, в пределах десятилетия и меньше ещё, — ему удастся удлинить жизнь. Не говорю о случайностях, как война, рана, «убили», «утонул», случай. Но вообще — «гробик уже вон он, стоит», вблизи или далеко.
Христос не виноват в том, что попы дураки. Признаем смиренно, что русский человек редко бывает не «дурак», и успокоимся относительно христианства. Тогда оно всё представится благо и великолепно, и спасительно.
Но я размышляю дальше: раз пол есть тайна, «прикровенность», и это — не поверхность его, а самое внутреннее зерно, «душа» и «глубь», то ведь, очевидно, тот акт и в таких условиях, чтобы никто не мог даже догадаться, предположить, не мог даже «допустить мысли» — и будет «наиболее отвечающим душе предмета и существу дела», то есть совокупления: он будет и наиболее сладким, невыносимо сладким. Не на этом ли основаны измены? Что «совокупление с мужем», как всем известное и раскрытое, полудоставляет радость, есть в сущности полусовокупление: а «неожиданно» и с другим — есть «опять первая ночь с Возлюбленным». «В тот час она опять потеряла невинность» — в отношении мужа: то есть как Гера в отношении Зевса, которая, по словам греков, непрестанно совокупляясь с богом — «всякий раз снова теряла девственность». Ведь острое и сущность — потеря невинности и тайна. И здесь она встаёт во всём своём величии. <...> Муж есть, и — молодой. Ещё более — он любим. «Совсем почтенная семья». Но внутри её и ему и ей до муки хочется измены: которая одна, в сущности, восстановляет «полную мысль брака»: потерю невинности, окруженную глубочайшей тайной. Всякое супружество имеет тот колоссальный дефект, что оно «на виду», что «о нём знают все», тогда как отвечает существу тайны — «чтобы никто не знал». <...> Тайна. Нет существа её - Измены. О, это-то уже сохранится в тайне. И вздрагивая, шепчет: Какое блаженство! Какое блаженство!
Но я размышляю дальше: раз пол есть тайна, «прикровенность», и это — не поверхность его, а самое внутреннее зерно, «душа» и «глубь», то ведь, очевидно, тот акт и в таких условиях, чтобы никто не мог даже догадаться, предположить, не мог даже «допустить мысли» — и будет «наиболее отвечающим душе предмета и существу дела», то есть совокупления: он будет и наиболее сладким, невыносимо сладким. Не на этом ли основаны измены? Что «совокупление с мужем», как всем известное и раскрытое, полудоставляет радость, есть в сущности полусовокупление: а «неожиданно» и с другим — есть «опять первая ночь с Возлюбленным». «В тот час она опять потеряла невинность» — в отношении мужа: то есть как Гера в отношении Зевса, которая, по словам греков, непрестанно совокупляясь с богом — «всякий раз снова теряла девственность». Ведь острое и сущность — потеря невинности и тайна. И здесь она встаёт во всём своём величии. <...> Муж есть, и — молодой. Ещё более — он любим. «Совсем почтенная семья». Но внутри её и ему и ей до муки хочется измены: которая одна, в сущности, восстановляет «полную мысль брака»: потерю невинности, окруженную глубочайшей тайной. Всякое супружество имеет тот колоссальный дефект, что оно «на виду», что «о нём знают все», тогда как отвечает существу тайны — «чтобы никто не знал». <...> Тайна. Нет существа её - Измены. О, это-то уже сохранится в тайне. И вздрагивая, шепчет: Какое блаженство! Какое блаженство!
Музыка тишины? Лучшее на свете. Слушайте, слушайте лес! Слушайте, слушайте поле... Слушайте землю. Слушайте Небо. Больше всего: слушайте свою душу.
Любовь согревает душу, и это её сущность, прелесть и необходимость. Потому-то она и нужна. Единственно поэтому. И уже нужна не мне и ей, а миру.
В любви есть закон: острота её обратно пропорциональна массе. Всех любить = никого не любить. Сплошная ко всем любовь = никакого выбора. Эгоизм, индифферентизм, равнодушие.
Самый основной смысл «пришествия Розанова в мир» (ибо всякий человек рождается для своего смысла и со своим особым смыслом) заключается в перемене для христианской эры понятия «добро» и «зло». Именно в открытии, что «рождение не есть зло, и христианство не имело права так сказать». В этом одном и только. <...> Но существуют браки — открыто. Всемирно человеческий институт. И брак — «начало совокуплений», которых, значит, никто не осуждает, а только нельзя их видеть, нельзя смотреть. Но это говорит о тайне и инстинкте тайны, а не об осуждении. <...> Вышло или, лучше сказать, я обнаружил, что не «любовь к ближнему» и разные прибаутки — зерно христианского мира, а признание «стыда» как показателя «греха» и позднее «по крайней мере, неприличия» совокупления и родов. И ergo: «признание деторождения лишь после совершения некоторых в своем роде очистительных жертв» (венчания). <...> «Поправься!» (христианству). Или: «Отменись», «отойди в сторону». Это — не грех, а тайна, «важное из важного»: и оправдались Небеса Египта и Востока.
Самый основной смысл «пришествия Розанова в мир» (ибо всякий человек рождается для своего смысла и со своим особым смыслом) заключается в перемене для христианской эры понятия «добро» и «зло». Именно в открытии, что «рождение не есть зло, и христианство не имело права так сказать». В этом одном и только. <...> Но существуют браки — открыто. Всемирно человеческий институт. И брак — «начало совокуплений», которых, значит, никто не осуждает, а только нельзя их видеть, нельзя смотреть. Но это говорит о тайне и инстинкте тайны, а не об осуждении. <...> Вышло или, лучше сказать, я обнаружил, что не «любовь к ближнему» и разные прибаутки — зерно христианского мира, а признание «стыда» как показателя «греха» и позднее «по крайней мере, неприличия» совокупления и родов. И ergo: «признание деторождения лишь после совершения некоторых в своем роде очистительных жертв» (венчания). <...> «Поправься!» (христианству). Или: «Отменись», «отойди в сторону». Это — не грех, а тайна, «важное из важного»: и оправдались Небеса Египта и Востока.
У Гоголя вещи ничем не пахнут. Он не описал ни одного запаха цветка. Даже нет имени запаха. Не считая Петрушки, от которого «воняет». Но это уже специально гоголевский жаргон и его манерка. Так что тоже не запах, а литературный запах.
У Гоголя вещи ничем не пахнут. Он не описал ни одного запаха цветка. Даже нет имени запаха. Не считая Петрушки, от которого «воняет». Но это уже специально гоголевский жаргон и его манерка. Так что тоже не запах, а литературный запах.
...любовь не бывает «на предъявителя», а она всегда — личная, исключительная. «С истреблением других богов».
Когда родители «расходятся» и даже точно «холодеют друг к другу», или дети узнают, что они «изменяют друг другу» — то обычно они и весь мир вовсе не понимают того, что происходит в детях: в них утрачивается основание к своему бытию, они буквально «теряют почву под ногами», «повисают в воздухе»: потому что ведь рождены-то они из любви. Бытие их вдруг становится пустым, ненаполненным. Пустой мир. Пустой человек. Пустое рождение. <...> Как это страшно. Страшно. О, Господи... О, родители, родители: люби́те друг друга. Тяжело — и люби́те. Горько — и всё-таки люби́те. Скучно: и однако люби́те.
Когда родители «расходятся» и даже точно «холодеют друг к другу», или дети узнают, что они «изменяют друг другу» — то обычно они и весь мир вовсе не понимают того, что происходит в детях: в них утрачивается основание к своему бытию, они буквально «теряют почву под ногами», «повисают в воздухе»: потому что ведь рождены-то они из любви. Бытие их вдруг становится пустым, ненаполненным. Пустой мир. Пустой человек. Пустое рождение. <...> Как это страшно. Страшно. О, Господи... О, родители, родители: люби́те друг друга. Тяжело — и люби́те. Горько — и всё-таки люби́те. Скучно: и однако люби́те.
О, конечно, она любит мужа бесконечно больше, чем меня. Но когда она смотрит на меня — её взгляд бывает свежее, чем когда она смотрит на мужа. С мужем она уже устала. До меня — и не дотрагивалась. И вот я наблюдаю — вообще, — что самые счастливые жены и которые мужьям никогда не изменяют, — смотрят тем не менее на постороннего свежее, чем на мужа. Это на финикийских монетах времен Римской империи: нередко там изображенная Астарта, обычно поставившая ногу на корму корабля, — имеет неизменно подол, поднятый до колена. Более свежий взгляд и есть этот подол Астарты, поднятый до колена. Он есть во всякой женщине. Суть его: «ах, я уже утомилась, и мне хочется другого». <...> Я замечал на прогулках: мужчина, приподняв шляпу, извинится и спросит дорогу у дамы. Что он ей? Она никогда ещё его не увидит, но она с необыкновенной готовностью разъяснит ему дорогу, и голосом более свежим, чем как всегда говорит с мужем. «Ах, я очень устала от мужа», а этот — который спросил дорогу — я «ещё до него не дотрагивалась». Астарта. «Суженый мой и милый. Я буду тебе век верна. Но не сердись... или отвернись... а пока я подниму немного юбку». Это неотразимо и всемирно.
О, конечно, она любит мужа бесконечно больше, чем меня. Но когда она смотрит на меня — её взгляд бывает свежее, чем когда она смотрит на мужа. С мужем она уже устала. До меня — и не дотрагивалась. И вот я наблюдаю — вообще, — что самые счастливые жены и которые мужьям никогда не изменяют, — смотрят тем не менее на постороннего свежее, чем на мужа. Это на финикийских монетах времен Римской империи: нередко там изображенная Астарта, обычно поставившая ногу на корму корабля, — имеет неизменно подол, поднятый до колена. Более свежий взгляд и есть этот подол Астарты, поднятый до колена. Он есть во всякой женщине. Суть его: «ах, я уже утомилась, и мне хочется другого». <...> Я замечал на прогулках: мужчина, приподняв шляпу, извинится и спросит дорогу у дамы. Что он ей? Она никогда ещё его не увидит, но она с необыкновенной готовностью разъяснит ему дорогу, и голосом более свежим, чем как всегда говорит с мужем. «Ах, я очень устала от мужа», а этот — который спросил дорогу — я «ещё до него не дотрагивалась». Астарта. «Суженый мой и милый. Я буду тебе век верна. Но не сердись... или отвернись... а пока я подниму немного юбку». Это неотразимо и всемирно.
Мысль моя, — пожалуй основная или одна из основных для «всего Розанова», — состоит в том, что Россия и русские призваны выразить вечность и высшесть «частного начала» в человеке и человечестве, что они не по судьбе, а по идеалу и желанию останутся вечным «удельным княжеством» Божиим на земле, вечным «уездом» в политической системе царств, вечно «на вторых ролях» в духовном мире, философии, сознавая, чувствуя и исповедуя, что «Высшее» — Богу, у Бога, что там «Бог сидит» и заглядывать сюда человеку не только не должно, но и опасно, грешно, страшно. Бог — велик. А мы — маленькие. И пусть это будет (останется вечно).
Мысль моя, — пожалуй основная или одна из основных для «всего Розанова», — состоит в том, что Россия и русские призваны выразить вечность и высшесть «частного начала» в человеке и человечестве, что они не по судьбе, а по идеалу и желанию останутся вечным «удельным княжеством» Божиим на земле, вечным «уездом» в политической системе царств, вечно «на вторых ролях» в духовном мире, философии, сознавая, чувствуя и исповедуя, что «Высшее» — Богу, у Бога, что там «Бог сидит» и заглядывать сюда человеку не только не должно, но и опасно, грешно, страшно. Бог — велик. А мы — маленькие. И пусть это будет (останется вечно).