Подборка · 17 цитат из книги

«Виктор Владимирович Лавский. Притчи человечества»: 17 цитат

Собрали 17 цитат из книги «Виктор Владимирович Лавский. Притчи человечества» — те самые, которые расходятся на цитаты.

Другие размеры:10 15 16 18 19 20 25 30 40 все варианты

Однажды авва Макарий застал в своей келье вора, который грузил его вещи на стоявшего у келий осла. Не подав вида, что он хозяин этих вещей, преподобный стал молча помогать увязывать поклажу. Отпустив его с миром, блаженный сказал себе: — Мы ничего не внесли в этот мир, ясно, что ничего не можем и унести отсюда. Да будет благословен Господь во всём!
Однажды авва Макарий застал в своей келье вора, который грузил его вещи на стоявшего у келий осла. Не подав вида, что он хозяин этих вещей, преподобный стал молча помогать увязывать поклажу. Отпустив его с миром, блаженный сказал себе: — Мы ничего не внесли в этот мир, ясно, что ничего не можем и унести отсюда. Да будет благословен Господь во всём!
Один человек имел трёх друзей. Первые двое из них пользовались особенную его любовью и уважением, третий же по временам был и забываем. Случилось так, что этот человек попал в беду. К кому обратиться за помощью? — к друзьям. И вот приходит он к первому другу, самому любимому, и излагает причину своего посещения. «Какой ты мне друг? — отвечает тот. — Я тебя даже не знаю. Вот, если тебе угодно, возьми немного одежды и больше от меня ничего не жди». Опечаленный таким отказом, человек обращается ко второму другу и просит проводить его и сопутствовать ему в пути, который надлежит ему сделать для исправления своего стеснённого положения. Но и этот друг отказал в помощи из-за неимения свободного времени, хотя согласился проводить его недалеко. Оставленный своими близкими и друзьями, он вспомнил о третьем друге и обратился к нему. Этот, сверх всякого ожидания, принял горячее участие в несчастье, и при его помощи беда миновала.
Один человек имел трёх друзей. Первые двое из них пользовались особенную его любовью и уважением, третий же по временам был и забываем. Случилось так, что этот человек попал в беду. К кому обратиться за помощью? — к друзьям. И вот приходит он к первому другу, самому любимому, и излагает причину своего посещения. «Какой ты мне друг? — отвечает тот. — Я тебя даже не знаю. Вот, если тебе угодно, возьми немного одежды и больше от меня ничего не жди». Опечаленный таким отказом, человек обращается ко второму другу и просит проводить его и сопутствовать ему в пути, который надлежит ему сделать для исправления своего стеснённого положения. Но и этот друг отказал в помощи из-за неимения свободного времени, хотя согласился проводить его недалеко. Оставленный своими близкими и друзьями, он вспомнил о третьем друге и обратился к нему. Этот, сверх всякого ожидания, принял горячее участие в несчастье, и при его помощи беда миновала.
В одном городе случилась засуха. Лето было в разгаре, и городской священник созвал всех утром в храм молиться о дожде. Пришёл весь город, и весь город смеялся над одним ребёнком. Ребёнок пришёл с зонтиком. И каждый смеялся и говорил: «Дурачок, зачем ты притащил зонтик? Потеряешь. Дождя не будет». Ребёнок сказал: «А я думал, что если вы помолитесь, дождь пойдёт».
В одном городе случилась засуха. Лето было в разгаре, и городской священник созвал всех утром в храм молиться о дожде. Пришёл весь город, и весь город смеялся над одним ребёнком. Ребёнок пришёл с зонтиком. И каждый смеялся и говорил: «Дурачок, зачем ты притащил зонтик? Потеряешь. Дождя не будет». Ребёнок сказал: «А я думал, что если вы помолитесь, дождь пойдёт».
Однажды царь объявил придворным о предстоящем обеде, на который он их приглашал. При этом, однако, царь не объявил, когда именно этот обед состоится, а просил их быть наготове по первому зову. Одни из придворных, более умные, подумали, что у царя недостатка времени на приготовления к обеду не бывает, а потому они могут быть позваны ежечасно. На этом основании, не откладывая ни минуты, они позаботились о том, чтобы предстать к царскому обеду в приличном виде. Другие же, менее умные, рассудили, что обеда без особых приготовлений не бывает, а потому они ещё успеют позаботиться о своём костюме. Между тем, приглашение последовало совершенно неожиданно. Первые обрадовались своей предусмотрительности и явились к царю в подобающем виде, за что были допущены к обеду. Вторые же были вынуждены явиться в неприличном виде, и в наказание за это им оставалось только глядеть на то, как другие обедают.
Однажды царь объявил придворным о предстоящем обеде, на который он их приглашал. При этом, однако, царь не объявил, когда именно этот обед состоится, а просил их быть наготове по первому зову. Одни из придворных, более умные, подумали, что у царя недостатка времени на приготовления к обеду не бывает, а потому они могут быть позваны ежечасно. На этом основании, не откладывая ни минуты, они позаботились о том, чтобы предстать к царскому обеду в приличном виде. Другие же, менее умные, рассудили, что обеда без особых приготовлений не бывает, а потому они ещё успеют позаботиться о своём костюме. Между тем, приглашение последовало совершенно неожиданно. Первые обрадовались своей предусмотрительности и явились к царю в подобающем виде, за что были допущены к обеду. Вторые же были вынуждены явиться в неприличном виде, и в наказание за это им оставалось только глядеть на то, как другие обедают.
Молодой раввин жаловался раввину из Ризхина: «В часы, когда я посвящаю себя занятиям, я чувствую жизнь и свет, но как только я оставляю их, все уходит. Что мне делать?» Раввин из Ризхина ответил: «Ты подобен человеку, пробирающемуся через лес тёмной ночью: какое-то Бремя другой человек с лампой сопровождает его, но на перекрёстке они расстаются и первому приходится нащупывать путь одному. Вот если бы у тебя был свой свет, ты не боялся бы никакой темноты».
Молодой раввин жаловался раввину из Ризхина: «В часы, когда я посвящаю себя занятиям, я чувствую жизнь и свет, но как только я оставляю их, все уходит. Что мне делать?» Раввин из Ризхина ответил: «Ты подобен человеку, пробирающемуся через лес тёмной ночью: какое-то Бремя другой человек с лампой сопровождает его, но на перекрёстке они расстаются и первому приходится нащупывать путь одному. Вот если бы у тебя был свой свет, ты не боялся бы никакой темноты».
Как-то раз Франциск Ассизский сидел среди своих товарищей и, вздохнув, сказал: — Едва ли во всём мире найдёшь монаха, который бы совершенно повиновался начальствующим над ним. Удивившись, товарищи спросили его: — Объясни нам, отче, каково совершенное и высшее послушание. И он представил истинно повинующегося в виде мёртвого тела: — Возьми бездыханное тело и положи его, куда захочешь; ты увидишь, оно не будет возражать, если его начнуть передвигать, не станет роптать, куда бы его ни положили, не возопит, если его унесут. Если ты положишь его на кафедру, оно будет смотреть не вверх, а вниз. Если поместить его в пурпур, оно будет казаться вдвойне бледным. Это — истинный повинующийся; тот, кто не рассуждает, почему его передвигают, не заботится о том, куда его помещают, не настаивает на перемещении. Возвышенный до какой-либо должности, он сохраняет привычное смирение. Чем более его почитают, тем более недостойным он считает себя.
Как-то раз Франциск Ассизский сидел среди своих товарищей и, вздохнув, сказал: — Едва ли во всём мире найдёшь монаха, который бы совершенно повиновался начальствующим над ним. Удивившись, товарищи спросили его: — Объясни нам, отче, каково совершенное и высшее послушание. И он представил истинно повинующегося в виде мёртвого тела: — Возьми бездыханное тело и положи его, куда захочешь; ты увидишь, оно не будет возражать, если его начнуть передвигать, не станет роптать, куда бы его ни положили, не возопит, если его унесут. Если ты положишь его на кафедру, оно будет смотреть не вверх, а вниз. Если поместить его в пурпур, оно будет казаться вдвойне бледным. Это — истинный повинующийся; тот, кто не рассуждает, почему его передвигают, не заботится о том, куда его помещают, не настаивает на перемещении. Возвышенный до какой-либо должности, он сохраняет привычное смирение. Чем более его почитают, тем более недостойным он считает себя.
Шёл человек по дороге в большой город. Смотрит — фургон стоит. — Не подвезешь ли меня? — спросил он кучера. — Подвезу, — ответил тот, — да только за деньги. На том и сошлись. Забрался человек в фургон, и кучер погнал лошадей. Только отъехали, как заметил кучер на поле стог пшеницы. Решил он стащить охапку-другую, но опасаясь, что кто-нибудь увидит, сказал человеку: — Пойду возьму пшеницы, а ты гляди по сторонам; если кто увидит, подай мне знак. Выслушал его человек и ничего не сказал. Побежал кучер к стогу, схватил большую охапку и бегом назад. А человек ему знак подаёт: мол, кто-то увидел. Кучер в испуге бросил пшеницу, вскочил на козлы и давай лошадей нахлестывать. Отъехав от поля, оглянулся он — вокруг ни души. — Ты обманул меня, — напустился он на человека. — Кто видел, что я пшеницу взял? — Бог видел, — ответил человек, указывая на небо. — Он всё видит, ничто не укроется от Него.
Шёл человек по дороге в большой город. Смотрит — фургон стоит. — Не подвезешь ли меня? — спросил он кучера. — Подвезу, — ответил тот, — да только за деньги. На том и сошлись. Забрался человек в фургон, и кучер погнал лошадей. Только отъехали, как заметил кучер на поле стог пшеницы. Решил он стащить охапку-другую, но опасаясь, что кто-нибудь увидит, сказал человеку: — Пойду возьму пшеницы, а ты гляди по сторонам; если кто увидит, подай мне знак. Выслушал его человек и ничего не сказал. Побежал кучер к стогу, схватил большую охапку и бегом назад. А человек ему знак подаёт: мол, кто-то увидел. Кучер в испуге бросил пшеницу, вскочил на козлы и давай лошадей нахлестывать. Отъехав от поля, оглянулся он — вокруг ни души. — Ты обманул меня, — напустился он на человека. — Кто видел, что я пшеницу взял? — Бог видел, — ответил человек, указывая на небо. — Он всё видит, ничто не укроется от Него.
Однажды глупец попал в дом какого-то человека. Хозяин стал потчевать его. Но еда была пресной и безвкусной. Поняв это, хозяин добавил соли. Когда соли стало по вкусу достаточно, глупец подумал: «Значит, всё дело в соли. Если от одной щепотки соли так вкусно, каково же будет, если положить побольше!» Дурак есть дурак: он тут же принялся есть одну соль. Проглотил и вместо того чтобы усладить свой вкус, напротив, заставил его страдать.
Однажды глупец попал в дом какого-то человека. Хозяин стал потчевать его. Но еда была пресной и безвкусной. Поняв это, хозяин добавил соли. Когда соли стало по вкусу достаточно, глупец подумал: «Значит, всё дело в соли. Если от одной щепотки соли так вкусно, каково же будет, если положить побольше!» Дурак есть дурак: он тут же принялся есть одну соль. Проглотил и вместо того чтобы усладить свой вкус, напротив, заставил его страдать.
Однажды раввин Хаим из Занса стоял у окна и смотрел на улицу. Увидев прохожего, он постучал в окно и сделал ему знак войти в дом. Когда тот вошёл в комнату, раввин Хаим спросил: — Скажи мне, если ты найдёшь кошелек с золотыми, вернёшь ли ты его хозяину? — Раввин, — ответил тот, — если бы я знал, кто хозяин, я бы вернул кошелёк, не колеблясь ни минуты. — Ты дурак, — сказал раввин из Занса. Затем он вернулся к окну, позвал другого прохожего и задал ему тот же вопрос. — Я не такой дурак, чтобы отдавать кошелёк с деньгами, который я нашёл, — ответил тот. — Ты нехороший, — сказал раввин из Занса и позвал третьего. Тот ответил на вопрос так: — Раввин, откуда мне знать, каким я буду, когда найду кошелёк, и удастся ли мне оградить себя от злой воли? Может быть, она возобладает надо мной, и я присвою себе то, что принадлежит другому. Но, может быть, Бог — да будет Он благословен! — поможет мне справиться, и я верну то, что нашёл, законному владельцу! — Это хорошие слова! — воскликнул цадик. — Ты истинный мудрец,
Однажды раввин Хаим из Занса стоял у окна и смотрел на улицу. Увидев прохожего, он постучал в окно и сделал ему знак войти в дом. Когда тот вошёл в комнату, раввин Хаим спросил: — Скажи мне, если ты найдёшь кошелек с золотыми, вернёшь ли ты его хозяину? — Раввин, — ответил тот, — если бы я знал, кто хозяин, я бы вернул кошелёк, не колеблясь ни минуты. — Ты дурак, — сказал раввин из Занса. Затем он вернулся к окну, позвал другого прохожего и задал ему тот же вопрос. — Я не такой дурак, чтобы отдавать кошелёк с деньгами, который я нашёл, — ответил тот. — Ты нехороший, — сказал раввин из Занса и позвал третьего. Тот ответил на вопрос так: — Раввин, откуда мне знать, каким я буду, когда найду кошелёк, и удастся ли мне оградить себя от злой воли? Может быть, она возобладает надо мной, и я присвою себе то, что принадлежит другому. Но, может быть, Бог — да будет Он благословен! — поможет мне справиться, и я верну то, что нашёл, законному владельцу! — Это хорошие слова! — воскликнул цадик. — Ты истинный мудрец,
Осёл одного мойщика так надорвался, таская непомерно тяжёлые узлы с бельём, что едва не подох. Стал мойщик думать: «Горе мне! До чего же скверно всё получилось. Дело моё теперь стоит, заработки упадут. Как же мне быть? Попробую-ка я вот что сделать. Куплю за три рупии шкуру пантеры и по ночам буду пускать осла в этой шкуре на поля. Попасётся он на молодых всходах и, смотришь, через несколько дней уже совершенно окрепнет». Так он и сделал. Пахарь же, когда заметил, что кто-то травит посевы, начал сторожить свои поля. И вот как-то увидел он посреди поля осла. «Я погиб, — подумал пахарь, — это же пантера!» И, накинув на себя отсыревшее за ночь одеяло и подняв над головою лук, начал медленно выбираться оттуда. Тут и осёл заметил пахаря. «Это же ослица!» — решил он. И, спеша навстречу собственной гибели, бросился за пахарем. Пахарь прибавил шагу. «Что такое? — подумал осёл. — Может, она заблуждается на мой счёт, видя на мне эту шкуру? Порадую-ка я ей сердце своим криком — тогда уж она поймёт, кто я такой». И принялся кричать. Сторож сразу же сообразил, что перед ним осёл, повернул назад и, выстрелив в него из лука, убил.
Осёл одного мойщика так надорвался, таская непомерно тяжёлые узлы с бельём, что едва не подох. Стал мойщик думать: «Горе мне! До чего же скверно всё получилось. Дело моё теперь стоит, заработки упадут. Как же мне быть? Попробую-ка я вот что сделать. Куплю за три рупии шкуру пантеры и по ночам буду пускать осла в этой шкуре на поля. Попасётся он на молодых всходах и, смотришь, через несколько дней уже совершенно окрепнет». Так он и сделал. Пахарь же, когда заметил, что кто-то травит посевы, начал сторожить свои поля. И вот как-то увидел он посреди поля осла. «Я погиб, — подумал пахарь, — это же пантера!» И, накинув на себя отсыревшее за ночь одеяло и подняв над головою лук, начал медленно выбираться оттуда. Тут и осёл заметил пахаря. «Это же ослица!» — решил он. И, спеша навстречу собственной гибели, бросился за пахарем. Пахарь прибавил шагу. «Что такое? — подумал осёл. — Может, она заблуждается на мой счёт, видя на мне эту шкуру? Порадую-ка я ей сердце своим криком — тогда уж она поймёт, кто я такой». И принялся кричать. Сторож сразу же сообразил, что перед ним осёл, повернул назад и, выстрелив в него из лука, убил.
Один греческий царь пожелал узнать, кто из двух хуже — сребролюбец или завистливый, — потому что оба не желают другим добра. С этой целью повелел он призвать к себе сребролюбца и завистливого и говорит им: — Просите у меня каждый, что вам угодно; только знайте, что второй получит вдвое того, что попросит первый. Сребролюбец и завистливый долго препирались, не желая каждый просить первым, чтобы после получить вдвое. Наконец царь сказал завистливому, чтобы он просил первым. Завистливый, будучи объят недоброжелательством к ближним, вместо получения обратился к злоумышлению и говорит царю: — Государь! Прикажи мне выколоть глаз. Удивлённый царь спросил, для чего он изъявил такое желание. Завистливый ответил: — Для того, чтобы ты, государь, приказал товарищу моему выколоть два глаза.
Один греческий царь пожелал узнать, кто из двух хуже — сребролюбец или завистливый, — потому что оба не желают другим добра. С этой целью повелел он призвать к себе сребролюбца и завистливого и говорит им: — Просите у меня каждый, что вам угодно; только знайте, что второй получит вдвое того, что попросит первый. Сребролюбец и завистливый долго препирались, не желая каждый просить первым, чтобы после получить вдвое. Наконец царь сказал завистливому, чтобы он просил первым. Завистливый, будучи объят недоброжелательством к ближним, вместо получения обратился к злоумышлению и говорит царю: — Государь! Прикажи мне выколоть глаз. Удивлённый царь спросил, для чего он изъявил такое желание. Завистливый ответил: — Для того, чтобы ты, государь, приказал товарищу моему выколоть два глаза.
На вопрос: «Куда идёшь ты, учитель?» — Гиллень иногда отвечал: «Иду подкрепить себя пищей и этим оказать радушный приём моему гостю». — «Какой же это гость ежедневно бывает у тебя в доме?» — «А бедная душа — разве не тот же гость в нашем теле? Сегодня она здесь, а завтра, глядишь, и нет её».
На вопрос: «Куда идёшь ты, учитель?» — Гиллень иногда отвечал: «Иду подкрепить себя пищей и этим оказать радушный приём моему гостю». — «Какой же это гость ежедневно бывает у тебя в доме?» — «А бедная душа — разве не тот же гость в нашем теле? Сегодня она здесь, а завтра, глядишь, и нет её».
В доме одних богатых людей перестали молиться перед едой. Однажды к ним в гости пришёл проповедник. Стол накрыли очень изысканно, достали самые лучшие фруктовые соки и подали очень вкусное блюдо. Семья села за стол. Все смотрели на проповедника и думали, что теперь он помолится перед едой. Но проповедник сказал: — Отец семейства должен молиться за столом, ведь он первый молитвенник в семье. Наступило неприятное молчание, потому что в этой семье никто не молился. Отец откашлялся и сказал: — Знаете, дорогой проповедник, мы не молимся, потому что в молитве перед едой всегда повторяется одно и то же. Молитвы по привычке — это пустая болтовня. Эти вечные повторения каждый день, каждый год нисколько не помогают, поэтому мы больше не молимся. Проповедник удивлённо посмотрел на всех, но тут семилетняя девочка сказала: — Папа, неужели мне не нужно больше каждое утро приходить к тебе и говорить «доброе утро»?
В доме одних богатых людей перестали молиться перед едой. Однажды к ним в гости пришёл проповедник. Стол накрыли очень изысканно, достали самые лучшие фруктовые соки и подали очень вкусное блюдо. Семья села за стол. Все смотрели на проповедника и думали, что теперь он помолится перед едой. Но проповедник сказал: — Отец семейства должен молиться за столом, ведь он первый молитвенник в семье. Наступило неприятное молчание, потому что в этой семье никто не молился. Отец откашлялся и сказал: — Знаете, дорогой проповедник, мы не молимся, потому что в молитве перед едой всегда повторяется одно и то же. Молитвы по привычке — это пустая болтовня. Эти вечные повторения каждый день, каждый год нисколько не помогают, поэтому мы больше не молимся. Проповедник удивлённо посмотрел на всех, но тут семилетняя девочка сказала: — Папа, неужели мне не нужно больше каждое утро приходить к тебе и говорить «доброе утро»?
Молодой человек, ответивший отказом на просьбу раввина совершить доброе дело, заявил, что считает подобные дела бесполезными. — Знаете, я ведь не верю в Бога, — напомнил он о себе. — И я не верю в того Бога, в которого вы не верите, — поддержал его раввин.
Молодой человек, ответивший отказом на просьбу раввина совершить доброе дело, заявил, что считает подобные дела бесполезными. — Знаете, я ведь не верю в Бога, — напомнил он о себе. — И я не верю в того Бога, в которого вы не верите, — поддержал его раввин.
Некий ремесленник очень возлюбил своего царя и, чтобы быть к нему ближе, нанялся истопником во дворец. Чтобы непрестанно наслаждаться лицезрением любимого царя, он проделал отверстие в стене, отделявшей доступную ему комнату от недоступного царского кабинета, и через это отверстие тайно любовался своим кумиром. Однажды царский сын за какую-то оплошность в разговоре впал в немилость и был заключён в ту же комнату, где сидел истопник. Тоскуя по своему отцу, царевич выпросил позволения у истопника уступить ему отверстие и отводил себе душу тем, что хоть издали смотрел на своего отца. Тогда истопник сказал ему: «Горе тебе! Я, человек простой и бедный, не могу быть допущен к царю и вынужден любоваться им издали и через маленькое отверстие. Ты же, человек умный и воспитанный, способный заседать в царском совете и постоянно нужный царю, теперь обречён на ту же участь лишь потому, что не сумел вести себя хорошо и внимательнее взвешивать свои слова перед царём. Послушайся меня: исправь своё поведение — и ты всегда будешь восседать возле царя!»
Некий ремесленник очень возлюбил своего царя и, чтобы быть к нему ближе, нанялся истопником во дворец. Чтобы непрестанно наслаждаться лицезрением любимого царя, он проделал отверстие в стене, отделявшей доступную ему комнату от недоступного царского кабинета, и через это отверстие тайно любовался своим кумиром. Однажды царский сын за какую-то оплошность в разговоре впал в немилость и был заключён в ту же комнату, где сидел истопник. Тоскуя по своему отцу, царевич выпросил позволения у истопника уступить ему отверстие и отводил себе душу тем, что хоть издали смотрел на своего отца. Тогда истопник сказал ему: «Горе тебе! Я, человек простой и бедный, не могу быть допущен к царю и вынужден любоваться им издали и через маленькое отверстие. Ты же, человек умный и воспитанный, способный заседать в царском совете и постоянно нужный царю, теперь обречён на ту же участь лишь потому, что не сумел вести себя хорошо и внимательнее взвешивать свои слова перед царём. Послушайся меня: исправь своё поведение — и ты всегда будешь восседать возле царя!»
Весь мир был потрясён и очарован чудом Исхода. Имя Моисея было у всех на устах. Дошла весть о великом чуде и до мудрого царя Арабистана. Призвал царь лучшего живописца и повелел ему отправиться к Моисею, написать и доставить облик его. Когда художник возвратился, царь собрал всех мудрецов своих, искусных в науке физиогномики, и предложил им по облику определить характер Моисея, свойства, наклонности, привычки, и в чём таится чудесная сила его. — Государь! — ответили мудрецы. — Облик этот принадлежит человеку жестокому, высокомерному, жадному к наживе, одержимому властолюбием и всеми пороками, какие существуют на свете. Возмутили царя эти слова. — Как! — воскликнул он. — Возможно ли, чтобы таким был человек, дивные подвиги которого гремят по всему миру?! Пошёл спор между художником и мудрецами. Художник утверждал, что облик Моисея написан им вполне точно, а мудрецы настаивали, что натура Моисея определена ими по этому изображению безошибочно. Мудрый царь Арабистана решил сам узнать, кто из спорящих прав, и лично отправился в стан Израилев. При первом же взгляде царь убедился, что облик Моисея изображён художником безукоризненно. Войдя в шатёр человека Божьего, преклонил царь колено, поклонился до земли и рассказал о споре между художником и мудрецами. — Сначала, прежде чем я увидел твоё лицо, — сказал царь, — я подумал: должно быть, художник плохо написал облик твой, ибо мудрецы мои в науке физиогномики люди весьма опытные. Ныне же убеждаюсь, что это люди совершенно ничтожные и что суетна и ничтожна мудрость их. — Нет, — ответил Моисей, — это не так: и художник, и физиогномисты — люди весьма искусные; и тот, и другие правы. Да будет ведомо тебе, что все пороки, о которых говорили мудрецы, действительно присущи мне были от природы, и, быть может, ещё и в большей степени, нежели это определено ими по облику моему. Но долгими и напряжёнными усилиями воли боролся я с пороками моими, пересиливал и подавлял их в себе, пока всё противоположное им не стало второй натурой моей. И в этом — высшая гордость моя.
Весь мир был потрясён и очарован чудом Исхода. Имя Моисея было у всех на устах. Дошла весть о великом чуде и до мудрого царя Арабистана. Призвал царь лучшего живописца и повелел ему отправиться к Моисею, написать и доставить облик его. Когда художник возвратился, царь собрал всех мудрецов своих, искусных в науке физиогномики, и предложил им по облику определить характер Моисея, свойства, наклонности, привычки, и в чём таится чудесная сила его. — Государь! — ответили мудрецы. — Облик этот принадлежит человеку жестокому, высокомерному, жадному к наживе, одержимому властолюбием и всеми пороками, какие существуют на свете. Возмутили царя эти слова. — Как! — воскликнул он. — Возможно ли, чтобы таким был человек, дивные подвиги которого гремят по всему миру?! Пошёл спор между художником и мудрецами. Художник утверждал, что облик Моисея написан им вполне точно, а мудрецы настаивали, что натура Моисея определена ими по этому изображению безошибочно. Мудрый царь Арабистана решил сам узнать, кто из спорящих прав, и лично отправился в стан Израилев. При первом же взгляде царь убедился, что облик Моисея изображён художником безукоризненно. Войдя в шатёр человека Божьего, преклонил царь колено, поклонился до земли и рассказал о споре между художником и мудрецами. — Сначала, прежде чем я увидел твоё лицо, — сказал царь, — я подумал: должно быть, художник плохо написал облик твой, ибо мудрецы мои в науке физиогномики люди весьма опытные. Ныне же убеждаюсь, что это люди совершенно ничтожные и что суетна и ничтожна мудрость их. — Нет, — ответил Моисей, — это не так: и художник, и физиогномисты — люди весьма искусные; и тот, и другие правы. Да будет ведомо тебе, что все пороки, о которых говорили мудрецы, действительно присущи мне были от природы, и, быть может, ещё и в большей степени, нежели это определено ими по облику моему. Но долгими и напряжёнными усилиями воли боролся я с пороками моими, пересиливал и подавлял их в себе, пока всё противоположное им не стало второй натурой моей. И в этом — высшая гордость моя.
Однажды некий греческий философ приказал одному из своих учеников в течение трёх лет раздавать серебро тем, кто будет его поносить. По окончании испытания учитель сказал: — Теперь ты можешь отправляться в Афины для обучения мудрости. При входе в Афины ученик увидел сидевшего у городских ворот мудреца, поносившего всех проходящих мимо. Так же он поступил и с учеником. Тот разразился смехом. — Почему ты смеёшься, когда я тебя оскорбляю? — спросил мудрец. — Потому что в течение трёх лет я платил поносившим меня, ты же делаешь это даром. — Войди в город, он принадлежит тебе, — ответил мудрец.
Однажды некий греческий философ приказал одному из своих учеников в течение трёх лет раздавать серебро тем, кто будет его поносить. По окончании испытания учитель сказал: — Теперь ты можешь отправляться в Афины для обучения мудрости. При входе в Афины ученик увидел сидевшего у городских ворот мудреца, поносившего всех проходящих мимо. Так же он поступил и с учеником. Тот разразился смехом. — Почему ты смеёшься, когда я тебя оскорбляю? — спросил мудрец. — Потому что в течение трёх лет я платил поносившим меня, ты же делаешь это даром. — Войди в город, он принадлежит тебе, — ответил мудрец.