Александр Михайлович Терехов. Бабаев

Бабушке перед дорогой приходили сны. Последний сон, страшный, она не рассказала никому, наверное, чтоб не сбылся. А первый рассказала: новость. Ей приснился муж – мой дед, отправившийся в свою дорогу в 1942 году в районе Курска, пропавший без вести – дед не снился давно. «А все-таки приснился» – ходил по большой, но тесно заставленной квартире: «Давай будем убираться в моей квартире, чтобы вместе жить!», она радовалась: выходит, переехали в город (а то всю жизнь в хате-столбянке), и по-молодому забыто позвала его: «Федя, здесь кругом одни ящики…» Дед, коротко стриженный телеграфист, как-то смутился, опустил руки: «Это товарищи мои. Они уйдут, когда ты приедешь». Бабушка ответила: «Нет пока. Подожди еще». Она пересказала и вывела недоступное мне: «Значит, его похоронили в братской могиле. Их там всех вместе покидали». Я представлял «пропадание без вести» взрывом – пыль, теперь я знаю: он ждал ее в большой квартире с товарищами, теперь они живут вдвоем. Мне не снятся.

Я верил? Нет. Я верю, что в девятнадцатом веке — да, Бог руководил русской страной гусиными перьями и чернилами (да, я верю: прочитай Пушкина «Преступление и наказание» — Россия стала бы иной, доживи Достоевский до бомбы, убившей Александра II, — Россия стала бы иной, эта цепочка неумолимо тянется до главного воспитанника русской литературы: «Проживи бы Ленин еще пару лет...») — пусть эта наивность доживет со мной, как старая собака. Но теперь — нет. Книги больше не двигают русскую судьбу.

Чтобы быть писателем, надо на чем-то сойти с ума.

Литература — крепость. Ворота открыты, а они лезут по приставным лестницам.

Страданием нельзя кичиться.