– Вас не тяготит то, что вы всегда и во всем должны являть собой совершенство? – Нет, напротив. Это избавляет меня от необходимости направлять мои жесты к каким-то иным целям. – То есть? – Я не должен спрашивать себя каждый день, зачем я живу. – А-а. – Это утешает.
… Тебе восемнадцать лет, ну, откровенно говоря, в этом возрасте нельзя быть по-настоящему красивой, но все же, по крайней мере, необходимо быть страшно привлекательной, в этом не может быть никакого сомнения…
– Зачем весь этот секс? – В каком смысле? – Весь этот секс, в книге. – В моих книгах почти всегда есть секс. – Да, но здесь это просто наваждение. – Ты думаешь? – Сам знаешь. – Наваждение – это уж слишком. – Может быть. Но очевидно, что-то влечет тебя к описаниям секса. – Да. – И что же? – То, что секс трудно описывать.
– Вы думаете, будто знаете Сына? – Самую малость: насколько вообще допустимо знать сыновей. Они – затонувшие материки, и мы видим только то, что выступает над поверхностью воды.
…Жизнь определяется телом, остальное – следствие. Тогда я не могла в это поверить, потому что, как и все в юности, ожидала чего-то более сложного или вычурного. Но теперь я не знаю ни одной истории, моей ли, чужой, начало которой не положили бы животные движения тела – наклон, ранение, перекос, иногда блистательный жест, зачастую похабные инстинкты, пришедшие издалека. Все уже записано в них. Мысли приходят позднее, это всегда устаревшая карта, которой мы приписываем, по привычке и от усталости, кое-какую точность.