Анатолий Алексин. Сердечная недостаточность

— Вы сказали, что возродились «для слёз, для жизни, для любви». Нет, только для слёз! Для чужих... На которые вам наплевать. Для слёз Нины Игнатьевны, Гриши... — я рывками вытаскивала из карманов бумажки, вероятно нужные мне, и ожесточённо рвала их. — Вы гораздо старше меня... Но я всё равно скажу, что вы поступили отвратительно, подло. Испортили людям праздник. И каким людям! Они освобождали этот город, эту землю, по которой вы сейчас ходите. На которой спасаете своё здоровье! «Жизнь на одного»? А они сражались и погибали ради всех. Слышите! Ради всех!..

В детстве каждый день и каждый год кажутся бесконечными, пояснил он. — Потому что в этом возрасте — вавилонское столпотворение впечатлений. Всё незнакомо: события, люди. А потом, в мои годы, от одной встречи Нового года до следующей вот такое расстояние... — Он указал на отлакированный ноготь. — Привычность происходящего убыстряет бег времени. Только новизна и неожиданность фактов создают впечатление протяжённости.

Трудно благодарить от души ежедневно. Всё, наверно, может стать будничным: и забота, и готовность пожертвовать за тебя жизнью. Несправедливые чувства... Но Павлуша другого отношения к себе и не ждал.

Перечислять чужие несчастья — не значит сострадать им, а произносить возвышенные слова — не значит им следовать.

Он был самородком. И, подобно самородкам, извлекаемым из земных или горных пород, был небольшим, неотшлифованным, но бесценным.

Уметь жить чужой радостью — самое редкое искусство.

Я знала, что у людей, сильных духом, в минуты опасности обостряются лучшие качества. У слабых же наоборот, обнажается то, что они скрывают от окружающих, чего сами стыдятся... Всё у них происходит как у неопытных шофёров, попавших в аварийные обстоятельства: не в ту сторону крутят руль, не в то мгновение нажимают на тормоза.

— Люди ведь только делают вид, что не осознают своих подлых поступков. Они всё осознают: хорошее — вслух, а скверное — молча, про себя, так?

Превыше всего простота! — уверял меня Геннадий Семёнович. — Не та, которая хуже воровства, а та, к которой приходишь через сложность. Я не знаю ни одного великого творца, произведения которого были бы непонятны. Непонятность иные заменяют талант. А у Пушкина, вспомните: «Пора пришла, она влюбилась...» Два подлежащих и два сказуемых. Всего — навсего! Но нам становится ясно, что от любви невозможно уйти, как от смены времён года или от другого чередования: за утром — день, а за ним — вечер. И от этого никуда не денешься!

Минуя юность в зрелость не проскочишь — возразил Геннадий Семёнович. А мне посоветовал: И не старайтесь.

Когда нас волнует что-то своё, мы глухи к чужим заботам и бедам. Я, по крайней мере, была глуха.

Всё на свете с чем-нибудь входит в противоречие.

— Не предупреждайте заранее, что в комнату войдёт красивая женщина, если не хотите добиться эффекта разочарования, — посоветовал Геннадий Семёнович. — Это известно, но истина не бывает банальной.

Мама подчёркивала, что нельзя привыкнуть к добру, что надо неустанно ценить его — и тогда оно не иссякнет.