Вгрызаясь в толщу Смысла, философ вырубает глыбы знания и, кряхтя, тащит их на поверхность, где они рассыпаются в пыль под сапогом Общественного Спроса.
— У меня прекрасно получается любить природу и большинство животных, — сказал Ходже Насреддину ученик. — Но с людьми куда сложнее: когда я пытаюсь их полюбить, они всегда чинят мне препятствия. — Вероятно, вначале нужно полюбить эти препятствия, — предположил мудрец.
— Как определить, с каким делом я могу справиться сам, а когда необходима помощь Аллаха? — спросил Ходжу Насреддина сосед. — Если твое эго хочет получить орден Самостоятельности, Аллах вряд ли станет ему мешать, — заметил мудрец.
— Мир плохо меня развлекает, — пожаловался Ходже Насреддину скептик. — По крайней мере, он очень старается, — заметил Ходжа, незаметно делая ученику подножку, — однако ты не всегда это замечаешь.
— Бегемот моего Усердия никак не угонится за ласточкой Вдохновения, пожаловался Ходже Насреддину ученик. — Почтенному старцу не к лицу тесная компания молоденькой вертихвостки, — согласился мудрец.
— Расскажи нам о своем творчестве, — попросили ученики Ходжу Насреддина. — Придя на берег океана Подсознания, я забрасываю в него наживку Проблемы на крючке Личного Интереса, — ответил мудрец. — Заметив дрожание поплавка Вдохновения, я подсекаю рыбу Свежей Идеи и, выпотрошив ее на берегу Осознания, несу продавать на базар Социального Спроса.
— Находясь рядом с тобой, я чувствую холодное дыхание Вечности, — сказал Ходже Насреддину юный мистик. — Не остудит ли оно жар моей души? — Скорее, подровняет, — успокоил его Ходжа.