... ей начинает казаться, что её так называемая любовь к письменному слову на самом деле не что иное, как фетишизм, где в роли фетиша выступают красивые канцелярские принадлежности.
...отныне не будет ничего, что он не смог бы сказать или сделать в присутствии дочери. Он будет проживать свою жизнь так, словно на него постоянно пристально смотрит Жасмин. Никогда не сделает ничего, что могло бы вызвать у неё боль или смущение; ему больше будет нечего, абсолютно нечего стыдиться в жизни.
— Зачем приходить в публичное место и вести себя так? У меня такое чувство, будто я смотрю программу о животных. — Может, они любят друг друга. — Так вот что такое любовь — слюнявые рты и задранная юбка? — Иногда да.
Нет, расширение сознания с помощью химии — это не моё. Я как-то крышку на банке с замазкой забыла закрыть, так мне начало казаться, что мои туфли хотят меня съесть.
— Мне надо было кое-что в себе поменять. — И как, удалось? — Думаю, да, по большей части. — И всё благодаря настоящей любви. — Частично да. А ещё мне тридцать четыре. В тридцать четыре прежние отговорки уже не годятся. — Что за отговорки? — Ну, когда тебе двадцать четыре и ты ведёшь себя как идиот, можно сказать: подумаешь, мне ещё только двадцать четыре. Ещё только двадцать пять, ещё только двадцать шесть. Но сказать «ещё только тридцать четыре»...
Я думаю, дело знаешь в чем? Ещё в школе, если ты не слишком умен, или не вышел лицом, или не слишком популярен, но однажды вдруг говоришь что-то и все начинают смеяться, ты хватаешься за это, как за соломинку. Ты думаешь: я косолапо бегаю, у меня дурацкое лицо и толстый зад и никому я не нравлюсь, но, по крайней мере, я умею смешить людей. И это так приятно, когда кто-то смеется твоим шуткам, что ты невольно начинаешь от этого зависеть. И думать, что если ты не клоун, то в общем-то... ты никто.
Истинный писатель, писатель от Бога, готов царапать строки хоть на бумажных обрывках, на оборотной стороне автобусных билетиков и стенах своего жилища.