Джордж Оруэлл. Дочь священника

Что-то произошло в душе, и мир вдруг сделался беднее, холоднее.

Имел счастливый дар не принимать личные неудачи слишком всерьез.

Сознание, загнанное в угол, порой странные шуточки выкидывает, заметил он.

Все перетерпишь, если родной дом укроет и близкие люди поддержат.

Ну почему просто не принимать жизнь таковой, какой она нам открывается?

Выходишь из утробы, проживаешь лет семьдесят, а потом умираешь, истлеваешь. И в каждой частице жизни, не искупленной никакой конечной целью, присутствие уныния и запустения, которые не выразишь, но чувствуешь физически ноющим сердцем. Жизнь, если она действительно кончается могилой, ужасна и чудовищна. Не стоит тут наводить туман. Представь реальность жизни, представь эту реальность в подробностях, а потом скажи себе, что нет ни смысла, ни цели, ни назначения кроме могилы. Ведь только глупцы, ну, и какие-нибудь уникальные счастливчики смогут прямо, бестрепетно взглянуть на это, разве не так?

Ясно ведь? Никакой замены вере нет; не годятся ни языческое преклонение перед стихией, ни примитивные штучки пантеистов, ни религия «прогресса» с прозрением сияющих утопий и железобетонных муравейников. Все или ничего. Либо земная жизнь пролог к чему-то Великому и Разумному, либо кошмар темной бессмыслицы.

Странная смута поднималась изнутри — что-то происходило, менялось в её сознании. Словно она уже совсем не та, что час назад.

Но когда вынужден пичкать детей абсурдом, забудь в ребенке человека.

С детьми, даже любящими детьми, не справишься, если не сохранишь авторитет; допусти хоть раз его поколебать, тебя начнут изводить самые милые ребятишки.

Загадочная это вещь – потеря веры, столь же загадочна, как обретение. Тоже не крепится корнями логики, а просто климат меняется в сознании.

В мире хватает зла и без того, чтобы его еще выискивать.

Будильник на комоде грохнул мерзкой лязгающей бомбой.

И если дана вера, как твердо, как прочно ты стоишь. Что тебя обескуражит, если в мире есть ясная цель, которой можешь служить? Вся жизнь освещается ее светом. Никакой душевной усталости, смятения, сомнений, чувства тщетности, никакой притаившейся, подстерегающей бодлеровской хандры. Каждый шаг нужен, каждая твоя минута вплетена в живой узор прекрасного торжества духа.

Человек, пожалуй, способен и об утраченной грыже затосковать.

Но теперь не найти Творца и некого благодарить, и ничто: ни цветок, ни камень, ни лист на ветке, — ничто во всей вселенной не будет прежним.