Елизавета Николаевна Водовозова. На заре жизни

Николай: ... Почему вы так странно принимаете моё предложение? Александра: Да ведь «наши-то», т.е. мои институтские подруги, тогда совсем провалятся со своим пророчеством? Поймите... У нас в каждом классе подруги сообща решали, — кто первый, кто второй по красоте... Я числилась только девятой. Вот они и были уверены, что первая по красоте выйдет замуж раньше других, затем вторая и т.д., следовательно, я должна была выйти замуж девятой, — и вдруг я первая. Николай: Как! Они вас ставили только девятой по красоте? Это служит лучшим доказательством того, что женщина не может судить о красоте другой женщины... Вы всегда и везде будете первой красавицей!

Семья наша увеличивалась с каждым годом. Довольно сказать, что матушка, прожив с отцом 20 лет (от 1828 до 1848 года) имела, по ее собственному счету, 16 человек детей. Я указываю на ее собственный счет потому, что он не согласовался со счетом соседей. У матушки была какая-то болезненная ненависть к точному определению количества своих детей. Однажды она сказала при соседке-помещице что-то в таком роде: «когда у женщины было так много детей, как у меня»... Собеседница поребила её словами: «Да, порядочная была у вас семья! Вы-то считаете, что у вас было 16 деток, а все кругом говорят, что у вас было 19: вы ни выкидышечков, ни мертворожденных в счёт не берёте...»

Предрассудки и суеверия шли рука об руку с недостатком чистоплотности. Во многих семьях, где были барышни-невесты, существовало поверье, что черные тараканы предвещают счастье и быстрое замужество, а потому очень многие помещицы нарочно разводили их: за нижний плинтус внутренней обшивки стены они клали куски сахара и черного хлеба. И в таких семьях черные тараканы по ночам, как камешки, падали со стен и балок...

..ей было уже под пятьдесят лет, она вполне сохранила какую-то целомудренную девичью застенчивость, и при ней никогда никто не смел рассказывать ни о чём двусмысленном и игриво-пошлом, не выносила она и разговоров об адюльтерах с пикантными приключениями, — даже на эти вещи до глубокой старости вызывали густую краску стыда на её щёки.

... вы были чисты как ангел, божественно прекрасны, прелестно-наивны, что относительно вас у него и в голове, и на языке был только один восторг...

Обыкновенно говорят, что в провинции каждому известно все о другом. Это совершенно верно, но в то же время человек неболтливый и желающий что-нибудь скрыть прекрасно мог это сделать

..невероятно наивны и глупы были мы, выходя из института... Просто преступно и жестоко было в таком виде бросать девушку в житейский водоворот! Но всё же были и хорошие стороны в этом отсутствии знания жизни: теперешняя барышня сейчас замечает, если она кому-нибудь нравится, и давай кокетничать, и глазками стрелять, и штучки разные откалывать, чтобы ещё больше обворожить, ну, а мы по выходу из института совсем не опытны в кокетстве.

Когда после этого мачеха с падчерицею выбежали из дому, моя мать, обнимая Марью Федоровну, сказала ей: – Видно, ему ничем нельзя угодить!... Господи, какой тяжелый характер у папеньки! – Как тебе не стыдно, Шурочка! – возразила с упреком мачеха. – Вместо того чтобы пожалеть отца, ты его же осуждаешь. Подумай, как ему должно быть тяжело жить с таким характером, видя, как от него бегут самые близкие, и не уметь совладать с собою!... Ведь это мука мученическая!.. Такая доброта и кротость так поразили мою мать, что она бросилась обнимать свою мачеху, называя её «святой» и «ангелом доброты».