Евгений Лукин. С нами бот

Нет, я не настолько наивен, чтобы всерьёз верить, будто ум и эрудиция что-то дают в плане жизненного успеха. Ни черта они не дают! С умом и эрудицией можно крутиться на подхвате. И это в лучшем случае. А в худшем — сопьёшься и сгинешь где-нибудь у мусорного бака.

Думаю, вы прекрасно понимаете, что терминология — это всего лишь оболочка… Но это защитная оболочка <...>! Без неё не обойтись. Суть всегда проста и неприглядна. Терминология делает её сложной и привлекательной. Как только термин становится понятен всем, считайте, что его нет. Считайте, что пришла пора придумывать новый, ещё более невразумительный. Логистика, дактилономия, геликософия…

Согласен, я не подарок. Но и новая начальница — тоже. Редкая, между нами, особь. Сто слов, навитых в черепе на ролик, причём как попало. Её изречения я затверживал наизусть с первого дня. — Гляжу — и не верю своим словам, — говорила она. — Для большей голословности приведу пример, — говорила она. — Я сама слышала воочию, — говорила она. Или, допустим, такой перл: — Разве у нас запрещено думать, что говоришь? Самое замечательное, весь коллектив, за исключением меня, прекрасно её понимал.

Бессвязные мысли, изложенные с помощью связной речи, действительно запросто могут обмануть и прикинуться плодами разума.

Со мной, видите ли, невозможно говорить по-человечески. Да почём им знать, как говорят по-человечески? Человеческая речь, насколько я слышал, помимо всего прочего должна ещё и мысли выражать. А откуда у них мысли, если их устами глаголет социум? Что услышали, то и повторяют. Придатки общества. Нет, правда, побеседуешь с таким — и возникает чувство, будто имел дело не с личностью, а с частью чего-то большего.

Как говорится, на свободу с чистой совестью. А свобода, не будем забывать, это право окружающих делать с тобой все, что им заблагорассудится.

Мне, знаете, настолько дороги мои проблемы, что я их даже и решать не хочу.

Грянулся дурак оземь и обернулся инвалидом второй группы. Русская народная сказка.

О эта притягательная сила бездарности и бесстыдства! Как она стремительно возносит нас на вершину жизни, как неудержимо толкает вверх по карьерной лестнице!

Рассказывают, пришёл однажды Репин к Сурикову, а тот пишет «Утро стрелецкой казни». От полотна жутью веет. Плахи расставлены, виселицы в дымке маячат. Пустые. Посмотрел Репин, поморщился: «Вы бы хоть одного стрельца повесили!» Послушался Суриков, повесил пару стрельцов — и тут же замалевал. Потому что ужас ожидания исчез.

Меня, как Россию, вечно всё застаёт врасплох. Даже то, к чему давно готовился.

Однако наплечная сумка моя тяжела. Разумеется, не деньгами, полученными при расчёте. В сумке угнездился словарь иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания, взятый мною на память со стеллажа в редакционно-издательском отделе. Совершив это прощальное, можно даже сказать, ритуальное хищение, я полагаю, что мы квиты. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Кстати, знаете ли вы, что означает слово «клок» согласно украденному мною словарю? Клок, да будет вам известно, это английский вес шерсти, равный восьми целым и четырём десятым русского фунта. Неплохо для паршивой овцы, правда? Я люблю эту усыпальницу вымерших слов. Я один имею право владеть ею. Я млел над ней два года и намереваюсь млеть дальше. Каллобиотика — уменье жить хорошо. Корригиункула — небольшой колокол, звоном которого возвещают час самобичевания. Мефистика — искусство напиваться пьяным. А какую испытываешь оторопь, набредя на вроде бы знакомое слово! Баннер — знамя феодалов, к которому должны собираться вассалы. Пилотаж — вколачивание свай. Плагиатор — торговец неграми. После этого поднимаешь глаза на долбаный наш мир и думаешь: а ведь тоже вымрет вместе со всеми своими консенсусами и креативами. Туда ему и дорога.

Поражаюсь людям, уверенным в истинности своих воспоминаний. Сам я не верю воспоминаниям ни на грош. <...> Читать я не люблю – люблю перечитывать. Из чисто эгоистических соображений. Читаешь-то книгу, а перечитываешь-то себя. Ещё одна похожая страсть – обожаю пересматривать фильмы, которые нравились в юности. Смотришь – и глаза хочется протереть: всё же было не так! И эта сцена, и эта… А этой вообще не было! Теперь представьте, что вам прокрутили эпизод из вашего собственного прошлого. Ручаюсь, реакция будет та же самая. Не так всё было!

Может быть, единственное, что мне нравится в собственном характере, это умение вовремя зажмуриться.

Что бы с тобой ни стряслось, главное — не жалей. Всё равно ничего не изменишь. Это правило я вывел примерно к тридцати годам и с тех пор только и делаю, что от него отступаю.

Попробуйте представить из любопытства, что перед вами не быт, а кино. По молодости лет я довольно часто так развлекался. Попробуйте – и вы ужаснётесь. Принято считать, что чем произведение ближе к жизни, тем оно талантливее. Бред. Страшно представить, какое количество обыденности надо промыть, чтобы получить одну крупицу искусства! Но обыденность в сыром виде… Боже, как отвратительно мы исполняем собственные роли! Станиславский наверняка бы завопил: «Не верю!» Любительские съёмки чужих застолий и свадеб – видели? Более бездарной актерской игры, чем в жизни… Нет, даже не так. «В жизни не видел более бездарной игры, чем в жизни». Да, теперь гораздо лучше. Почти Ежи Лец.