— Ты сам сказал, что любовь не может быть преступлением, ибо нет закона, запрещающего ее! — И рад бы ответить «да», — сказал Инени, — но есть вещи, настолько далекие от человеческого разумения, что никому и в голову не придет запрещать их. Потому что такого просто не может быть.
— Война — дело мужчин, — изрек фараон, увидев запыхавшуюся Хатшепсут. — И женщине здесь не место. — Однако мужчины, которых ты ведешь в поход, все еще дело женщин, — надменно возразила царица супругу и жестом велела советникам оставить их наедине.
— Разве это преступление, если подданный любит свою царицу? — малодушно осведомился Сененмут. Инени вздохнул. — Любовь не знает закона. Как же она может преступить его? Твой вопрос поставлен неверно. Правильно будет спросить: «Что случится, если подданный любит свою госпожу?» — И что же случится? Старик пожал плечами. — Это зависит от того, отвечает ли царица ему взаимностью. Если она не любит или не знает о его любви, то чувство уйдет в песок подобно скарабею в западной пустыне. — А если отвечает, что тогда? — О Амон! — Инени хлопнул в ладоши и устремил в небеса восхищенный взор. — Тогда я не хотел бы побывать в его шкуре!
— Он променял меня на простую солдатскую потаскуху! Меня, царицу! Сат-Ра погладила Хатшепсут по голове. — В постели нет цариц. В постели ты всего лишь женщина со своими слабыми и сильными сторонами, с достоинствами и недостатками.
С той ночи, как царица застала его в объятиях Руи, он ее больше не видел и сейчас опасался мести. Он слишком хорошо знал Хатшепсут, знал, на что способна женщина с уязвленным самолюбием.
— Целыми днями взывал я к Ра-Хорахте — от его восхождения и до заката — и приказывал забивать белых быков, чтобы принести на алтарь Амона лучшие куски. Я обращался к богу с единой молитвой: чтобы он переменил твое отношение ко мне и чтобы ты любила меня, как Исида своего брата и мужа Осириса. — Что касается любви, тут и вся Эннеада богов бессильна. Тебе известно это.
— Что будет с ним? — Неферабет обучает его мудрости жизни, а жрецы Амона дают воспитание, подобающее сыну царя, пусть даже пащенку! — Последнее слово Хатшепсут словно сплюнула под ноги. — До сих пор он не тосковал по матери, хоть жрецы и укрыли его от тебя. — Знаю, — смиренно сказала Исида, — но мне достаточно знать, что он рядом. Все-таки он мой сын! Глаза Хатшепсут потемнели, а меж бровей образовалась вертикальная складка. — О Амон! — воскликнула она с притворным смехом. — Конечно, твой. Никто и не собирается оспаривать его у тебя. — Но ты хочешь разлучить мать с сыном! — бросила царице в лицо Исида. — Гусенка оставляют с гусыней, пока он не научится сам находить пропитание; жеребенка не забирают у кобылы, пока он не встанет на ноги. И любой пастух в плодородных землях живет в заботе о том, чтобы с детьми его ничего худого не случилось.
Твоя наружность, любимый, — зеркало твоих цветущих двадцати лет, но мысли твои — мысли мудреца, чья юность давно позади. И не знаю, что я ценю больше: твою зрелость или твою юность.